О, Путник!
Шрифт:
Я потыкал вилкой в салат, налил в рюмку Звизгуна, опрокинул её в рот, с удовольствием зажевал солёным грибком.
— Кстати, дружище, вы в курсе, что настоящее искусство, истинно талантливое, предназначено лишь для избранных, для сравнительно немногих ценителей и эстетов, а всё остальное, соответственно, для прочих индивидуумов? Это касается и поэзии, и живописи и музыки, и всего остального. Не в курсе? Жаль, жаль… Вы, очевидно, думаете, что искусство — это фундаментальное и монолитное понятие, этакая глыба, которая не может быть разбита на несколько неравнозначных обломков, каждый из которых представляет свою определённую ценность?
Я снова опрокинул в рот рюмку
— Вы заблуждаетесь, мой друг! Может, — и ещё как может! Это как очень крупный бриллиант, разрезанный на несколько частей. Пара-тройка из них побольше, пять-шесть поменьше, всё остальное — мелкая пыль. Так и искусство. Оно бывает самым разнообразным по качеству и ассортименту, и предназначается разным потребителям. Что-то имеет первый сорт, что-то — второй или третий. А есть ещё и высший сорт! На всё найдётся свой покупатель. Теперь знайте эту, в общем-то, простую и нехитрую истину, и жить станет значительно легче. Пусть ваша Поэма и не является чем-то выдающимся, но скроена она вполне добротно. На первый сорт потянет. Если кто-то после её прочтения ощутит удовольствие, а может быть даже и настоящий экстаз, то считайте, что ваша великая цель облагораживания этого суетного мира достигнута!
Я встал, подошёл к камину, ощутил его усталое тепло, вдохнул полной грудью горький аромат догорающих поленьев. Потом я вернулся за стол и спросил у печального ПОЭТА:
— А не прочитаете ли вы нам что-нибудь этакое, особенное? Обстановка вполне располагает. Хочется услышать что-нибудь философское, хватит этой набившей оскомину любовной лирики!
— Сир, от лица всех присутствующих здесь дам выражаю самый решительный протест, — весело заявила ГРАФИНЯ. — Как же без любви!?
— Ну, хорошо, — предлагаю золотую середину, — засмеялся я. — Сударь, а есть у вас что-нибудь такое, любовно-философское?
— Конечно есть, Сир. Для Вас и ГРАФИНИ всегда найдётся. Извольте, послушайте вот это.
Последнее время я смотрю на деревья всё чаще. Тайный смысл познаю в их коре и ветвях. Удивляюсь ветрам, невесомо парящим, Превращаюсь в дожди, растворяюсь в корнях. Ангел мой! Знаю я — ты не терпишь печали, Но, она с каждым годом сильней и сильней. То, что будет в конце, то, что было вначале Размывает поток исчезающих дней. Но старуха-хандра нас сгубить не успеет, Потому что пришёл синеглазый апрель, И открылись души потаённые двери, И дурманит любви неиспытанной хмель…Камин почти догорел, стол освещал один единственный канделябр с четырьмя свечами, стоявший в центре. Я подошёл к ПОЭТУ, положил ему руку на плечо.
— Эх, дружище! Мне бы ваши проблемы… Вы молодчина! Великолепно, гениально! Бог с ней, с этой Поэмой. Всякому овощу свои время, место и условия созревания. Я горжусь, что рядом со мною находится такой поэт, как вы. После этого стихотворения и того главного образца любовной лирики, ну, как там его…
— «Моя женщина спит», — раздался мелодичный голос ГРАФИНИ.
— Спасибо, милая… Так вот, после этих двух стихотворений можно в принципе уже больше ничего и не писать. Вполне достаточно написанного… Вернее, писать можно и нужно, ну, чтобы не терять форму. Продолжите,
— Да, Сир, — печально произнёс ПОЭТ.
— Ну и славно!
Я взял в руку рюмку, полюбовался игрой света на гранях хрусталя и произнёс тост:
— За творчество, за любовь!
Все выпили до дна. Усталость — эта вечная подруга алкоголя, как всегда внезапно затопила и поглотила меня. Я обнял ГРАФИНЮ, поцеловал её в висок, с наслаждением вдохнул аромат тяжёлых медных волос, слегка поклонился присутствующим:
— Извините, господа, пора и отдохнуть. Встретимся за завтраком. Хозяин, будьте любезны, подайте утром Империум, он будет очень кстати. ШЕВАЛЬЕ, проверьте посты. Спокойной ночи…
Огонь в камине окончательно потух. Только тонкие струйки дыма поднимались от чернеющих углей вверх, пытаясь, видимо, через дымоход добраться до звёзд. Глупые, — сдались вам эти звёзды! Они там, в своей холодной вышине, и сами, видимо, неприкаянны и одиноки, иначе, зачем и почему они покидают небо и падают на землю?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Если расслабленность и усталость — вечные подруги алкоголя поздним вечером, то опустошённость и вялость — его верные спутницы утром. К завтраку, а, вернее, к обеду, все собрались за столом, будучи явно опустошёнными. Лучше всех выглядел ТРАКТИРЩИК. Ну, конечно, — годы неустанных и упорных тренировок по употреблению спиртного давали о себе знать.
ГРАФИНЮ я еле-еле поднял с кровати. Ночью она упала в неё, как в бездну и заснула таким крепким сном, что все мои слабые попытки вызвать в ней любовный пыл ни к чему не привели. Я, собственно, особо и не старался, так как сам почувствовал глубокую усталость и вскоре погрузился в глухие и тёмные пучины сна, крепко сжимая девушку в своих нежных и крепких объятиях.
«А поутру они проснулись»…
Проснулись мы тяжело, и не утром, — а в полдень. Моя ненаглядная лебёдушка выглядела неважно, была бледна, помята, мрачно смотрела в потолок, морщась от головной боли и осторожно массируя виски. Девушка истово клялась, что больше никогда не возьмёт в рот этот проклятый напиток с таким дурацким названием… Как его там? Звизгун… Какой идиот его придумал!?
Я мягко увёл ГРАФИНЮ от этой весьма щекотливой темы и объяснил, что её состояние проистекает отнюдь не из-за Звизгуна, как такового, а из-за отсутствия культуры пития, а иными словами, из-за чрезмерного употребления этого божественного напитка. Потом я подал ГРАФИНЕ стакан воды и, пытаясь её взбодрить, напомнил ей о надписи на стене в зале трактира.