Нуба
Шрифт:
Живая, она сидела меж двух мертвецов, связанных судьбой. Один жертва. Другой убийца. И оба любят друг друга, как отец и сын.
За прозрачным лицом Техути ее неподвижные глаза видели черное варево нижнего мира. И руки ее глаз, окунаясь в булькающую массу, вынимали, встряхивали, отделяли. Она искала нужное, не боясь грязи, что текла по рукам, оставляя на коже дурно пахнущие потеки. Это было похоже на вспоротое брюхо огромной рыбы, полное рваных кишок и разлитой желчи.
Выбери, булькая, шептали ей внутренности, слоясь и хлюпая, выбери, потому что обоих нижний
— Зачем ты ушел, отец, — спросила ее голова, а губы остались сомкнутыми и неподвижными, как взгляд, упершийся в лицо Техути.
— Ты хотел спасти меня? Или своих детей — племя? Ответь?
Тонкая рука погрузилась в живую массу, ухватила, вытаскивая, черную плеть.
— Я хотел спасти…
— Нет, — не давая солгать, она уронила на пол поблескивающую кишку. И замолчала, внутренне напрягаясь, давя изо всех сил.
Лицо Торзы дрогнуло, потух отблеск в прикрытых глазах.
— Я испытал страх.
— Да…
— Я был испуган тем, что увидел — мы давно идем не туда. Племя, выпестованное чистым Беслаи, превращается в клан убийц, не имеющих перед глазами света.
— Да…
Медленно мелькали руки, росла на грязном полу горка дергающихся кишок.
— Я испытал обиду. Лишив себя всего, светлой жены, любящей дочери, преданных сыновей, с чем остался я, Непобедимый Торза? К чему пришел?
— Да…
— Я убил провожатого в нижний мир. Я испытал слабость. Не сумел обратить свой гнев в нужную сторону и не сумел обуздать его. Я принял то горло, что было рядом и без защиты.
— Потому что он любил тебя, великий Торза. И готов был принять смерть от твоей руки.
Большая голова сидящего медленно опустилась.
— Да…
Флейта дышала, закручивая время кольцом. Мигали огоньки в руках младших. У Техути болела спина и двоилось в глазах. Как она выдерживает? Ему казалось, что сейчас нора ахнет, раскидывая в степь и небо пласты глины, полетят вырванные с корнями травы, обнажая каменные кости земли.
— Скажи мне, Патахха, как вернуть вождя, если он сам решил умереть?
Ничего не произошло, но Техути показалось, свет переместился в сторону тощей фигурки шамана, будто всю тройку наклонила большая рука и то, что внутри, перелилось к одному краю.
— Люби его. Люби без обиды. Дай прощение. За годы в одиночестве плена. За то, что бросил тебя сейчас.
Руки над варевом повисли, будто выбирая, чего коснуться.
— Он ушел, казнясь. Потому что слишком сильно любил тебя, сильная.
— Да…
Хаидэ сидела, все так же глядя перед собой. И Техути не знал, что перед ее внутренним взором руки начали двигаться снова. Вместо вздохов флейты протянулась через темноту дрожащая тонкая нота — нескладная колыбельная песенка, напеваемая сиплым женским голосом, привыкшим больше к окрикам и смеху. Оглаживая что-то нежное, блестяще-розовое, вспыхивающее теплыми красками, тонкие женские
Торза застонал, не разжимая губ. Усмешка тронула черты худого лица старого шамана.
— Заканчивай, мудрая.
— Ни клочка, ни кусочка, ни толики не отдам темноте. Мое, все мое, все в себя, все для души, все руками и пальцами, все к сердцу. Нет непоправимого, пока мир живет и дышит. И там внутри мира, внутри его большой рыбы, что пустится вплавь по еще большему миру, который — капля в огромном, который — частица огромнейшего, — там нужно все. Жалость и злоба, гордыня и слабости, любовь, преданность, ложь и честь.
Из рук, омытых светлой водой проговоренных слов, скользнул в темноту смешной пузатый карась, вильнул ярким хвостом, и поплыл, оставляя за собой волнистую полоску света. — Живой…
Дрогнула рука княгини, отпуская тяжелую мужскую кисть. Шевельнулись губы. И флейта стихла, чтоб были слышны слова, произнесенные уже в среднем мире.
— Отпускаю тебя, отец, моя любовь с тобой. И радость. Когда наступит час, я приду к тебе за снеговой перевал.
Она медленно встала, по-прежнему держа за руку старого шамана. А широкая фигура Торзы плавно повалилась, раскидывая руки — одна в рукавице, другая — с чуть согнутыми пальцами, будто все еще держал руку дочери.
Техути поднялся, готовясь подхватить женщину, если ее не послушаются ноги. И, тихо лопоча, вскочили младшие, ставя у стены поставцы с лучинами, засуетились вокруг сидящего Патаххи, у которого из шеи хлынула кровь, стекая черной полосой по плечу на глину.
Княгиня сделала шаг вперед, неловко взмахивая рукой, чтоб не упасть. Она плакала, досадливо морщась, когда слеза щекотно скатывалась по носу. И мокрое лицо светлело, отпускаемое уходящим напряжением.
— Техути. Я… я сумела. Бедный мой отец.
— Я помогу, — он принял протянутые руки, обхватил дрожащие плечи, поворачивая, чтоб повести на волю.
И вдруг она закричала.
Крик кинулся вокруг тесной камеры, забился, множась. Глядя на Техути широкими потемневшими глазами, она прижимала руки к ушам, и кричала без передышки, падая, уваливаясь навзничь, запрокидывая мучительно удивленное лицо.
— Хаи?.. — он кинулся на колени, поддерживая ее под спину. Получил пинок в спину и зашарил руками, в попытках утихомирить выгибающееся, бьющееся под ним тело.
— Да что…
С ужасом смотрел, как лицо женщины становится бессмысленным, глаза выкатываются и перекошенный рот, хрипя, продолжает выталкивать крик, на который уже не хватало голоса. Все потемнело, над ним столпились младшие, толкая в плечи. Один совал к лицу плошку с отваром травы, другой ловил мелькающую руку.
— Нуба-а-а! — в женском крике не было ничего, кроме боли, и Техути, прижимая собой ее бьющееся тело, возненавидел мужчину, которому принадлежало прошлое Хаидэ.