Чтение онлайн

Хозяин, оплакав говорящую птицу, все-таки нашел одного из своих братьев — Ашема. Тот вышел из земли и, собрав нас вместе, повелел брату кормить нас одним блюдом.

Брали рис, для местных строителей — белый, для нас — черный, и топили в воде. Спустя два часа, когда зерна умирали и из легких их, заполненных водой, выплывала жизнь, воду сливали. Мясо черной свиньи жарили с луком и клали в горшок, посыпав сверху утопленным рисом. Ждали солнца и, когда оно появлялось, отламывали от него кусок и бросали к рису и мясу. Через час блюдо это, просоленное пботом, можно было есть. Называлось оно «Вавилонская башня».

А потом строители с юга — вера не позволяла им поститься меньше трехсот шестидесяти четырех дней — взбунтовались и потребовали от хозяина кормить их манной небесной. Но ведь такое под силу только Богу, старик, удивился Этейла. Откуда мне знать, Бог был мой хозяин или нет,

только манна с того дня сыпала с неба не переставая — холодный снег, и южанам приходилось его есть, отчего они становились бледными и переставали спать. Хозяин этому только радовался и заставлял их работать по ночам, потому я с тех пор и не мог уснуть, не заслышав стук топора.

После того как мясо, рис и морковь с репой были из горшочков съедены, мы стали понимать друг друга. Каждый сказал другому: что мы делаем здесь? Веревку, на которой спускали хозяина в землю, подрезали и разошлись кто куда.

Я вернулся домой и нашел дом свой пустым. Соседи поведали: когда пришли немцы, в село приехала красивая блондинка с несколькими офицерами и грузовик с солдатами. Всю родню нашу собрали и сказали им, что они поедут в специальный лагерь в Германии, где будут хорошо кормить, никого не расстреляют и будут снимать кино про смуглых испанцев.

Согласились поехать все — остающихся грозились расстрелять. Женщину звали Лени Рифеншталь.

И, пожалуй, пора тебе сказать, кто та мертвая женщина, которую я любил под орехом ночью. И кто же она? Да, Лени Рифеншталь. Чем она занималась кроме того, что искала мужчин у дороги?

Она была актрисой и режиссером в фашистской Германии. В 1939 году снимала кино о прекрасной, как первый снег, танцовщице, которую угнетает жестокий властелин. По сценарию испанцев. Их играли цыгане. Цыгане из концентрационного лагеря Максглан и нашего села. После окончания съемок статистов отправляли в Маттенхаузен. Так вот что имела в виду женщина, говоря о таборе под надсмотром СС? Видимо, это. Интересно, подумал вслух Этейла, зачала ли она, эта Лени Рифеншталь, от тебя, и если да, то кто же родился от мертвой фашистской актрисы и молодого голодного цыгана? Я знаю. Кто? Мешочек пепла, в котором я нашел твоего отца, когда возвращался со стройки домой. Получается, она, Рифеншталь, приходится мне бабушкой, сказал Этейла. Что ж, пусть приходит — твой дом большой, еды вам хватит. Она же использовала цыган, а потом их жгли, Дед. Все мы горим, стало быть, нас жгут, и делать это должен хоть кто-то, видно, такая у нас всех — табора, актрисы Лени, меня и тебя — судьба.

Вернувшись домой, Этейла стал собираться в Германию. Он хотел найти актрису и рассказать старухе, что спасенный ею цыган дал жизнь многим и один из многих, он, Этейла, хочет видеть свою бабку Лени Рифеншталь в доме с двумя куполами, над которыми стоят крест и полумесяц.

Кекова Светлана Васильевна родилась на Сахалине. По образованию филолог. Автор шести стихотворных сборников. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе — премии имени Аполлона Григорьева. Живет в Саратове.

Никто мне не скажет ни слова: я слишком мала и глупа. Лицо накануне Покрова сечет ледяная крупа. Что может случиться со мною в младенчестве — лучшей из Мекк? Быть может, сплошной пеленою укроет минувшее снег? А может быть, прошлое станет водою, сбегающей с гор? Над будущей жизнью протянет Владычица Свой омофор. Ребенок лежит в колыбели, и катятся слезы из глаз — то ранняя Пасха в апреле, то в августе — яблочный Спас, то время гудит, словно пчельник весной на цветущем лугу, то утром в крещенский сочельник купается голубь в снегу, то каплями в зреющем хлебе горят васильки вдалеке, то ангел купается в небе и зеркало держит в руке. Но горькие детские слезы для нас непомерно сладки: я помню июльские грозы и ветлы у теплой реки, цвела

полевая клубника под деревом в форме креста, слезою с Пречистого Лика катилась на землю звезда, и матери, кутаясь в шали, от нас отводили беду, и пыльной листвою шуршали деревья в колхозном саду. Мы память свою растревожим и, пробуя время на вкус, на жертвенник сердца возложим какой-то немыслимый груз — беспутная жизнь кочевая, горючая правда одна, любовь, как вода ключевая, прозрачна до самого дна, а грех обезглавлен и связан, и будущий путь предрешен, и крест приготовлен, и Лазарь умерший уже воскрешен. Сердце хочет любви — и не может себя превозмочь. Рыба-ангел в воде выгибает узорную спину. В храм уснувшего леса приходит монахиня-ночь, и к рассвету она принимает великую схиму. Воду черных небес бороздят облаков корабли, звезды слабо мерцают, луна одинокая светит… Ты у сердца спроси — почему оно хочет любви, ты у сердца спроси — но оно ничего не ответит. И не скажет волна, что с тобою нас ждет впереди, на остывший песок набегая в волнении светлом. Сердце хочет любви, даже если не бьется в груди, а мерцает в ночи, словно уголь, подернутый пеплом. Тихо дерево стонет, кричит на лугу козодой — эта птица ночная пророчит тебе катастрофу. Повтори еще раз — сердце хочет любви молодой… Лунным светом на мантии ночь вышивает Голгофу. Кто в воздухе жилья, как в коконе прозрачном, на кухне режет хлеб и чайник кипятит? А бабочка летит на свет в окне чердачном, а бабочка летит, а бабочка летит. Ночь достает звезду и лунным светом плещет из старого ковша на почерневший лес. А бабочка летит, а бабочка трепещет, у светлого окна почти теряет вес. Кто отпустил ее в роскошном платье бальном лететь на этот свет, сияющий в ночи? Но вспыхнет новый луч в окне полуподвальном — поставит на окно ребенок три свечи. Пей свой остывший чай, томись о беспредельном, тебе смотреть на свет никто не запретит. Тьма за твоим окном обшита швом петельным… А бабочка летит, а бабочка летит… Уже пора за стол садиться, пустые рюмки ставить в ряд… Мы так же хлеб едим, как птицы клюют созревший виноград. Береза ветку завитую опустит вдруг на тротуар… Мы так же воду пьем святую, как пчелы в поле пьют нектар. Вдруг загудит над этим полем грозы могучий контрабас… Мы так детей своих неволим, как ангелы целуют нас. Но как, скажи, нам научиться на перекрестке двух дорог так полюбить цветок и птицу, как человека любит Бог?