Новый мир. № 4, 2002, Журнал «Новый мир»

Новый мир. № 4, 2002

Журнал «Новый мир»

Бобышев Дмитрий Васильевич родился в 1936 году. Окончил Ленинградский технологический институт. Принадлежал к плеяде молодых поэтов из ближайшего окружения Анны Ахматовой. С конца 70-х годов живет в США. Автор нескольких лирических книг, вышедших в Европе, США и России.

Читателю

Книга-то еще и не издана и тем более — для гаданья пальчиками не перелистана… А поэзия — это поющая истина. Не навеки, так — на года. Неужели это только с виршами или может и другой художник выразить произносимое свыше? Думаю, что да, тоже. Ежели сказал, не солгав его, в слове будет и смысл, и цвет, и вес, и конечно же вкус, а главное — верная и о главном весть. Вылепленное, оно — как пляска, а в цвете — еще и певчее, вещее… Сдобное, это же и есть пасха для тебя, человече. Люди — всего лишь миры, не более… У

любого мозг — полярный ледник. Сердце — солнце. Океаны болями и наслаждениями плавают в них. Вот им оно и надобно, бесполезное, но почему-то позарез и вдруг: это баловство со словом — поэзия, млекопитающая, как грудь.

Июнь 2001.

Федосья Федоровна Федотова

(1920–1998)

Свет Федоровна, мне тебя забыть ли? Тырышкинская няня, ты была для нас — душа домашнего событья: похода в лес, накрытия стола. Ты знала верный час для самовара, для пилки дров и для закупки впрок кочней капустных — и меня, бывало, гоняла не один втащить мешок. Могла сослать на дедову могилу: ограду красить, помянуть, прибрать… Твои-то детки, не родясь, погибли. Война им не позволила. Мой брат да мы с сестрою сделались твоими при матери красивой, занятой, при отчиме, которому за имя я тоже благодарен. Но — не то… Какая избяная да печная была ты, Феничка; твой — строг уют. А кто ко мне зашел, садись-ка с нами: — Ешь, парень! Девка, ешь, пока дают! И, разойдясь перед писакой, тоже туда же сочиняла (кто — о чем) получастушки и полуколлажи, складушки-нескладушки, калачом: «Ведягино да Семеново к лешему уведено, Шишкино да Тырышкино шишками запинано». То — все твои гулянки-посиделки на Кбенозере. Там я побывал: краса, но вся — на выдох, как и девки, что хороводом — на лесоповал. В семью пойти — кормежка даровая. Ночлег. Из окон — липы. В бочке — груздь. — Под кой и — выпить, вилкой поддевая! Да не за кого… Вот какая грусть! Свет Федоровна, где теперь ты? В весях, должно быть, трудноправедных, где — высь, где также — низ и погреб, корень вепский и староверский нарост — все сошлись… Тырышкино, лесоповал, Таврига, стряпня да стирка, окуни-лещи, на даче — огород. И жизнь — как книга в 2–3 страницы, сколько ни лищи… Как ни ищи, не много выйдет смысла, кто грамотен. А если не сильна… А если был тот смысл, пятном размылся… Но есть душа. И ты для нас — она.

Шампейн, Иллинойс.

8 августа 1998.

Счастливый человек

Счастливый человек поцеловал в уста Венецию, куда вернулся позже. Такая же! Касаниями рта ко рту прильнула тепло-хладной кожей. Приметы на местах. Лев-книгочей; зелено-злат испод святого Марка, а мозаичный пол извилист и ничей: ни Прусту, никому отдать его не жалко. Ни даже щастному, счастливому себе. Или — тебе? Поедем «вапореттом» и вверим путь лагуне и судьбе, и дохлым крабиком дохнет она, и ветром. По борту — остров мертвых отдален: ряд белых мавзолеев. Кипарисы. Средь них знакомец наш. Да тот ли он, кто усмиряет гневы и капризы гниением и вечностью? Салют! Приспустим флаг и гюйс. И — скорчим рыла: где море — там какой приют-уют? Да там всегда ж рычало, рвало, выло! Но не сейчас. И — слева особняк на островке ремесленном, подтоплен… Отсюда Казанова (и синяк ему под глаз!) в тюрягу взят был во плен, в плен, под залог, в узилище, в жерло — он дожам недоплачивал с подвохов по векселям, и это не прошло… И — через мост Пинков и Вздохов препровожден был, проще говоря… А мы, в парах от местного токая, глядели, как нешуточно заря справляется в верхах с наброском Рая. Она хватала желтое, толкла зеленое и делала все рдяно любительским из кружев и стекла, а вышло, что воздушно-океанно, бесстыдно, артистически, дичась… Весь небосвод — в цветных узорах, в цацках для нас. Для только здесь и для сейчас. В секретах — на весь свет — венецианских.

Шампейн, Иллинойс.

Май 2001.

На части

Разрывная рана, и — Нью-Йорк! Я бывал, где дырка от нее, раньше, хоть и не часто: там вишенка из коктейля скушаться мне хотела на счастье. Но лишь тут удача или чудо, что жив и вижу, как в экран вдруг Мухаммед влетает, ниоткуда, и — рвать на буквы город и Коран. Смерть собственную — об другие! Рай выкресать об Ад, о — страх… И мыслящие черепа

перемолоть в погибель, в бетонную труху, в субстрат. В стеклянную крупу, в железные лохмотья… Откуда мне знаком руинный вид? А — в первый тот наезд в Манхэттен, в миг: — Ах, вот он! — с боков — некрополи стоячих плит и вывернутый взгляд на град с наоборотом. Нас нет, а памятник уже стоит. Да гордый город был. В минуты сломан. На колени, словно слон, пал, которому вдруг ломом в лоб влепили наповал, на слом. Банк! И метит в мозг ему мечеть. Где ты, Супермен? В параличе… Вот бы и мне кончаться, где вишенка из коктейля скушаться захотела. Так — в одночасье! Здравствуй, тысячелетие и несчастье! Цвет времени Начинается тысячелетие желтым лучом за облаком полуседым. Гривны, стало быть, уступают злотым, а секунды серебряные — золотым. Наконец-то за ускользающим Завтра погоня закончена. Оно — сейчас: желтое в этой застежке рюкзачной, козырьке, куртке, разрезе глаз. Манго-банановая Пальмира, зеленеющая в голубизне! Ее, раскинувшуюся на полмира, мыслимо ли разглядеть извне до оранжевой сердцевины, откуда розово истекает родник… Видимо, кровушку, как они ни цивильны, будут пускать и при них. Уже и при этих вот, ярколицых. Кто она — афреянка? Он — америяп? Невероятные — что ни случится, выстоят, — каждый в костях не слаб. Наше дело — помахать им ладонью: — Вот вода и воздух — мол, садись, володей… — Здравствуй, незнакомое, молодое племя, похожее на людей.

Шампейн, Иллинойс.

Анатолий Азольский

Диверсант

Береги честь смолоду. — К вопросу о правдах войны — штабной и окопной

Очень, очень нехорошие события случились с нами при переходе линии фронта! Самолет за нами не пришел, хотя и был обещан, и все потому, что задание было сдвоенным, и от Чеха, и от Костенецкого, а тот полагал, что обратную дорогу обеспечивают москвичи, те же надеялись на фронтовое наше начальство. Представленные самим себе, мы изворачивались угрями. Дороги забиты немцами, общаться с партизанами нам запретили, местного населения как такового не существовало… И все-таки мы вышли к своим и предстали перед начальником разведотдела… не нашего фронта, вот в чем еще одна беда, а Воронежского, если не изменяет память. После чего началась странная канитель.

Нас троих не то что арестовали, а расселили по разным воинским частям, везде поставив под надзор. Меня опекал капитан Локтев из оперативного отдела, изредка выпуская на прогулку во двор штаба, то есть школы, где этот штаб обосновался. «Ну, — говорил он, — иди разомни ноги под окном…» В штабную столовую меня не пускал, водил на какой-то склад, где меня считали дармоедом и нахлебником. Сокрушенно покачивая головой, Локтев сочувственно поглядывал на меня и вздыхал: «Да, дружок, влип ты основательно… Никто не позволит тебе защищать Родину, отлеживаясь в кустах!» Обкатанный приемчиками Любарки, помня наставления Чеха, я тоже сокрушенно покачивал головой и спрашивал, расстреляют ли меня одного или у края вырытой могилы будут стоять двое: он и я? От таких вопросов Локтев немел, бледнел, вздрагивал, оглядывался: никто не слышит? И начинал меня ругать. Из бессвязных его проклятий понималось все же, что в штабе этого фронта меня считают провокатором, подставной фигурой. Офицеры разведотдела с каждым днем, с каждыми новыми докладами армейской разведки убеждаются в том, что хитроумный план немцев по дезинформации едва не увенчался успехом, и если бы не бдительность штаба, то последствия были бы ужасающими… Я, опять же наученный опытом общения с Любаркой, невинно спрашивал, как немцы пронюхали, разрабатывая план, о наличии капитана Локтева с его длинным языком.

Трое суток длились эти издевательства, но оказалось, главные испытания впереди. Мне сделали проверку, то есть изготовили карту вымышленного участка фронта, показали издали, убрали, а затем предложили воспроизвести ее на чистом листе ватмана. Результаты привели офицеров в сильное смущение, но они не сдавались и хором уверяли меня, что, возможно, немецкую карту запомнил я лишь отчасти, сказалось, мол, волнение и спешка… Потом они перешли к другой тактике, вернувшись к высказанной Локтевым версии: карта, якобы увиденная нами, фальшивка, что было сущей нелепицей. Уж карт этих немецких я насмотрелся, отведывал их с пылу и с жару, то есть свеженькими разворачивал их, сохраняющими тепло еще не окоченевших тел.

Они мне одно, я — другое. Они мягко, без нажима — и я ласково. Они с угрозами — и я тоже, причем мои оказывались повнушительнее: ведь начнись наше наступление, появись вдруг на фронте те дивизии, номера которых я принес, — офицеров-операторов накажут.

Тогда они нанесли мне страшный удар. Они сказали, что капитан Калтыгин и младший лейтенант Бобриков признались в том, что ошиблись, вернее, что могли ошибиться, неся с собой в памяти карту.

Я был так оглушен, что не смог ничего возразить. Я молчал. Стоял понурив голову. Но когда мне показали объяснительные записки предавших меня боевых друзей, когда предложили мне написать такую же, то есть отречься от карты, я предавать себя не пожелал.

С гневом и возмущением смотрели на меня офицеры штаба. Сказали, что на мне будет кровь наших солдат, и отправили под домашний арест, приказа о наказании не огласив по той, как они мне объяснили, причине, что он, приказ, послан полковнику Костенецкому.

Меня вывели из комнаты, где разбирался мой проступок. И отдали в руки полковнику Богатыреву Борису Петровичу, начальнику разведки артиллерийского корпуса.

…На хуторе, где самогон рекою лился. — Ужас, что они натворили! — Приезд всесильной делегации. — Позвольте представить: майор Филатов Леонид Михайлович

У него я должен был отбывать арест. А он сам после ранения отсиживался и отлеживался на хуторе в двадцати километрах от штаба. Негнущаяся нога не мешала ему переобучивать разведчиков. Взвод инструментальной разведки — так точно называлось воинское подразделение на этой переподготовке, и с командиром его у меня сложились, как пишут в воспоминаниях генералы, хорошие отношения. Ни фамилии лейтенанта, ни имени его не помню. Но забыть Бориса Петровича Богатырева было бы грехом непростительным. Он стал моим очередным учителем.