Чтение онлайн

— Доктор, а что мы все-таки будем делать?

— Не знаю, но я точно знаю, чего мы пока еще не будем делать.

— Чего? — решила уточнить я, ожидая, что нарвусь.

— Детей, — отрывисто бросил ван Чех.

— Детей это кого, а спросила "чего"!

— Бри, что ты такая умная?! — взвился ван Чех.

— Господи, господи, — проворчала я.

Мы с Виктором рванули к лифту.

— С ума сошли? За мной, — шикнул на нас ван Чех. Мы прокрались к черной лестнице, доктор навалился на дверь, в ней что-то щелкнуло, и она распахнулась. Неловко он ввалился в коридорчик. Перепрыгивая по одной или две

ступеньки, мы неслись вверх, как ошпаренные. Перед дверью на этаж ван Чеху стало дурно. Он еще больше побледнел, оперся на дверь, никак не мог продышаться, на лбу крупными горошинами выступил пот.

— Черт бы ее побрал вместе с битой, — прорычал доктор и распахнул дверь на этаж.

До ординаторской было всего несколько шагов, но их доктор проделал с помощью Виктора и опустился без сил в свое кресло. Я потянулась, чтобы зажечь свет.

— Не включай, — гулко сказал он, — задерни шторы, Виктор. Я включу лампу.

Желтоватый свет больно ударил в глаза, мы сели заговорщическим кружком вокруг источника света. Доктор достал из ящика коньяку и выпил.

— Должно укрепить, — крякнул он, — и вообще перед всеми этими шаманскими плясками надо выпить.

— Вы точно уверены, что надо что-то делать сейчас? — спросила я.

— Нет, прямо сейчас делать мне ничего не надо, а вот тебе придутся поработать. Что там с больными нашими?

— Серцет преодолел фобию, как-то легко и быстро. Он пишет на бумаге, я сказала, что вы жаждете продолжения, и он обещал его написать тут же. Аглая… она вообще рассказала что-то фантастическое.

— Прямо рассказала.

— Это можно читать, как комиксы, — я выложила мятые картинки на стол и вкратце изложила разговор с Аглаей.

— То есть Пенелопа где-то все еще бродит по пограничью, — сделал вывод ван Чех, — любопытно.

— Учитывая, что сама она считала пограничье, чем-то вроде овеществленного коллективного бессознательного, возможно, она там.

— Архетипом заделалась, — поддакнул ван Чех, — а что? С нее станется. Что сестренка?

— Сохнет по вам, молча. Обещала заходить к вам в палату.

— Добить? — не мигнув, спросил доктор.

— Не обижайте девушку в лучших чувствах, — обиделась я за Британию.

— На самом деле я был бы только рад, лишние гости всегда праздник, — отвлеченно ответил он.

— Маус тоже обещала заходить.

— О, как она.

— Веселее и перестала нянчить свою подушку.

— Прогресс, — порадовался скромно доктор, — Я пришел в себя. Виктор, бери Пенелопину тетрадь, пригодится. У меня тут твои рисуночки завалялись, возьмите каждый.

— У меня свой есть, — сказала я, проверив карманы.

Мужчины взяли по листку бумаги.

— Тебе теперь спать, Брижит, — сказал ван Чех.

— Я не усну, — я поняла, что катастрофически не способна уснуть.

— Спеть тебе колыбельную? — издевался доктор.

— Успокоительное, — поразила меня идея.

— Я уколы тысячу лет не делал, — посетовал доктор.

— Я смогу сделать, но только в бедро, — сказала я, — отвернитесь оба.

Ван Чех подал мне шприц и ампулу дежурного препарата. Мужчины отошли к окну.

— Ладно я. Но Виктора-то чего стесняться?! — ворчал доктор.

Я вколола успокоительное.

— Теперь осталось ждать, пока оно подействует, — резюмировала я.

Мы

сидели спокойно около двадцати минут, когда я начала зевать ван Чех изрек.

— Железная ты фемина, Бри, долго держалась.

— Идите уже в пограничье, — промямлила я, устраиваясь на ночевку в кресле.

Виктор поцеловал меня и исчез в картине. Засыпая, я чувствовала, как ван Чех гладит меня по голове, длилось это не долго, я быстро провалилась в сон.

Я будто бы не засыпала. Под ногами мелькал песок дорожки, на дорожке лежали палые желтые листья, они мелькали в странной чехарде. Ног я не чувствовала под собой, куда я шла?! Это не важно, волновало меня другое, тот ли сон я вижу?! Может быть, это просто другой сон, это не пограничье, а просто какой-то другой обычный сон.

Я подняла глаза вверх и быстро успокоилась, не бывает такого неба в нашем мире. Угольное небо, черное с серым ночное небо, с точечками маленьких желтых звезд. Рваные облачка тонкой серой ватой лежали на поверхности неба, только если у него была поверхность, бездонное, черное небо. Я протянула руку, казалось, коснешься, и на кончиках пальцев останется черная краска, шершавая, как уголь, ее легко стряхнуть. Пальцы были чисты. Не доросла еще, мала. Руки мои вернули меня в реальность, я огляделась, глухой переулок, неподалеку канал, туда-то мне и надо. Я поняла, что мне легче управлять телом, говорить пока не приходилось, значит, это тот он, нужный. Я затолкала себя подальше, в любой момент готовая взять управление в свои руки. Я отпустила вожжи.

Она шла быстрым шагом к каналу. Вглядывалась во тьму, разбавленную желтыми холеричными пятнами фонарей. Во тьме никого не было. То есть совсем никого, ни ИХ, ни кого-либо еще. Это нервировало. Из черноты переулка в фонарный свет спокойно вышла Его фигура.

"Слава Богу! Ничего не сорвется". Она подошла к нему и ласково обняла, дрожь скрыть не смогла.

— Замерзла?! — спросил он, его голубые глаза тревожно рассматривали ее.

— Да, — ответила она.

Он быстро снял с плеч пиджак и накинул на нее.

— Я так и не понял, почему здесь и в такое время, ночь на дворе.

— Ты сам говорил, что любишь погулять ночью у воды.

— Здесь очень глухое место.

"Чертовски бдителен! Сколько еще месяцев надо, чтобы он начал верить?!"

В темноте она заметила несколько фигур, а именно три: два дюжих костолома и высокий тонкий силуэт. Она прижалась к его плечу и нежно что-то прожурчала на ухо. Он ничего не слышал. Вот оно, то, к чему она его вела, а он повелс, трижды кретин. Хотя, как знать, смерть иногда лучшее средство от всех болезней и невзгод. Раз и тебя уже ничто не беспокоит. Должно быть это даже не больно. Но… как он ни уговаривал себя, уммрать все равно не хотелось, и эта рыжая совершенно ни при чем, она так, довесок к его никчемному существованию. Жить хотелось. Просто хотелось жить. В конце концов, никто не принуждает его сию секунду вставать, раздирать на груди рубашку и чертить мишень для выстрела. Если и отдавать свою шкуру, то так, чтобы с этой охоты охотник ушел сам едва живой. Адреналин бурлил кровь, хотелось напоследок бравады, безрассудства, может быть даже и безумия, хотя последнего было и так предостаточно.