Чтение онлайн

Девушка уже взялась было за велосипед, но Филиппов остановил ее. Подозвав Семенова, оставил его вместе с девушкой, а сам двинулся туда, откуда она появилась. Пройдя метров сто, вышел на опушку кустарника к подсобным бытовым и хозяйственным постройкам подразделения. За ними шли штаб и казарма, а дальше аэродром с длинными рядами боевых самолетов.

— Задержу, — решил он, — а там разберутся.

Вернувшись назад, он указал девушке на дорогу к штабу.

— Приезжает мама, приезжает мама, — слезливо повторяла она и

вдруг заплакала тихо и протяжно.

— Значит, вы говорите, — уточнял я у Филиппова, — что с того места, откуда шла девушка, хорошо виден аэродром?

— Как на ладони. Это меня и насторожило.

— А вдруг девушка выбросила в кусты какие-либо компрометирующие материалы. Вы не осматривали кустарник?

Филиппов смущенно заулыбался, но вскоре нашелся и отрапортовал:

— Для этого надо человек десять солдат.

— Кустарник мы осмотрим, — вмешался авиационный полковник и приказал Филиппову позвать к нему командира роты охраны.

— Кстати, — попросил я, — дайте, пожалуйста, указание проверить также, растут ли в кустарнике цветы, из которых составлен ее букет.

Вскоре полковник вышел, и я пригласил австрийку, сидевшую на длинной скамье около штаба под охраной солдата Семенова.

Молодая, привлекательная, одетая в простое легкое платье, она остановилась у стола, все еще вытирая глаза совсем крошечным зеленым платочком. И я почувствовал жалость к этому существу, такому юному — почти ребенку — и такому хорошенькому.

— И все-таки все надо проверить. Жизнь куда сложнее, чем представляется нам, — подумал я.

— Фамилия, имя?

— Химмельрайх Эльза. Я ученица парикмахера в местечке В.

— Что делали у аэродрома?

— Сегодня из больницы выходит мама, и я спешила встретить ее с букетом цветов. Она их так любит…

Австрийка замолчала, сжимая и разжимая платочек, будто не решаясь продолжать разговор.

— Но разве цветов нет в городе?

— О, цветов много, но вряд ли такие купишь. Не зря у нас говорят: к чему цветы, если они не пахнут. Вы понимаете?

— Предъявите, пожалуйста, все, что имеется при вас.

Недоуменно улыбаясь, она протянула букет цветов.

Вскоре раздался телефонный звонок. Взяв трубку, я услышал голос авиационного полковника:

— На месте задержания ничего подозрительного не обнаружено. Цветы растут точно такие, — сообщил он и с добродушием в голосе добавил, — по-моему, зря держим фрейлейн.

— Да, да, — ответил я ему, — благодарю вас.

А сам подумал: «Попробую объяснить ей все получше, ведь мы ей не причинили вреда».

— Вы, наверное, считаете нас бесчеловечными…

— Что вы, что вы, я все понимаю, — возразила она. — На для меня главное — не опоздать к поезду. Если вы меня больше не задерживаете, то я еще успею. Кстати, — заметно осмелев, продолжала австрийка, — пусть ваша жена или подруга обязательно посетит наш салон. Наши прически славятся даже в

Вене. А недавно мы получили новые образцы из Парижа и Рима. Они просто шикарны.

Девушка выбежала на улицу и еще издали протянула руку к велосипеду. И это движение показалось мне необычно быстрым и нервным. В следующую секунду я уже был рядом с ней и, перехватив руль, сам повел велосипед следом за нею.

Будто бы начиная заигрывание, я попросил:

— Вы знаете, мне очень трудно устоять от соблазна прокатиться на вашей машине по полю аэродрома. Хотя бы так, в два круга.

— Пожалуйста, — усмехнулась она, — я думаю, это не займет много времени.

Я вытащил гаечный ключ, намереваясь опустить руль и приподнять немного седло. И с этого момента наши роли переменились.

— Ах, так, — улыбаясь, воскликнула она, — может быть, лучше придумать другое…

— Что же именно?

— Ну, скажем, завтра на стадионе или за городом.

— Вы так любезны. Но вам, видимо, мало знаком азарт спортсмена.

— Нет, нет, — возразила она, опустив голову, — обязательно приходите, и вы можете рассчитывать хоть на двадцать кругов.

— Вы лишь разжигаете во мне любопытство.

— Но вы можете сломать машину, а я только на полтора-два часа выпросила ее у подруги.

— Об этом не беспокойтесь.

И я сделал несколько оборотов гайки под седлом. Она легко поддалась нажиму.

Австрийка рванулась ко мне, схватила за руку.

— К чему упрямство? Ведь я же вам обещаю… и не только велосипед, все, что хотите…

— Но ведь упрямиться начали вы.

Наблюдавшие за этой сценой издали авиационный полковник и несколько солдат подошли ближе.

В то самое время я смотрел в пустотелую стойку седла, извлекая из нее свернутые в трубку бумаги. А они сыпались, как снег, на темно-зеленое поле аэродрома.

Полковник поднял один из листиков, перепачканных грязью: «Полевая почта номер…»

— Сволочи! — только и произнес он. — Не брезгуют даже помойкой.

Беглый осмотр бумаг показал, что все они состояли из обрывков конвертов и писем солдат, выброшенных на свалку.

— Но ведь эти бумаги должны сжигаться? — напомнил я авиационному полковнику.

— Верно. Чего греха таить, плохо мы еще следим за порядком. Но я, ей богу, возьмусь за это.

— Стойте, стойте, смотрите, — подозвал я полковника к себе.

В пустотелой стойке руля лежала свернутая в трубку узкая полоска плотной бумаги. Я даже не сразу нащупал ее, просунув палец внутрь стойки. С левого ее края столбиком типографской краской были изображены силуэты боевых самолетов, а правее, рядом с несколькими из них, карандашом были помечены цифровые обозначения.