Нищета. Часть вторая
Шрифт:
«Когда не хватает сил — их заменяет воля!» — подумал Жак. Он пробился сквозь толпу шалунов и пошел дальше такой решительной, уверенной походкой, что мальчишки не стали его преследовать.
Увидав наконец ветхий домишко, где жил дядюшка Анри, Жак прибавил шагу; его лихорадило, но он чувствовал прилив энергии. Он боялся, как бы привратница его не узнала, но она никогда не видела его без бороды, с обритой головой. К тому же он поседел, состарился. Выбитые зубы, марсельский акцент все это изменило его до неузнаваемости.
Жак
— Дядюшка Анри? Хватились! Надо было прийти вчера. Теперь он уже на покое, ваш дядюшка Анри.
— Да? Ему давно обещали пенсию за долголетнюю службу.
— Пенсию? Ну что ж, теперь он и впрямь ни в чем не нуждается.
— Не можете ли вы дать мне его адрес? — спросил Бродар, вдвойне удивленный и счастьем, выпавшим на долю его старого дяди, и тем, что справедливость как будто восторжествовала.
— Его адрес, любезнейший? Хо! Вам не откроют, сколько бы вы ни стучались.
— Где же он теперь?
— Да на кладбище Навэ, в общей могиле! Теперь вам понятно, что за пенсию он получил? У него нынче собственный земельный участок, только вместо цветов он любуется их корнями…
Жак был потрясен.
— От какой же болезни он умер?
— От чего умирают, когда приходит старость, когда нет больше сил держать метлу и вас разбил паралич?
Бродар все еще недоумевал. Привратница продолжала, понизив голос:
— Он умер от голода. Да и не все ли равно, от чего? Когда человеку нечего ждать, кроме беды, уж лучше быть под землей, чем на земле!
Мрачный юмор привратницы пришелся не по душе Жаку, но он понимал, что она права. И все-таки его ужасало, что дядюшка Анри умер от голода. При этой мысли сердце его сжималось.
— Быть не может, чтобы его оставили без всякой помощи!
— А я вам говорю, что это так! С тех пор как я здесь привратницей он не первый и, конечно, не последний их тех, кто умирает в этом доме такой смертью.
Бродар упорно не хотел верить.
— Где доказательства? — спросил он.
— Это подтвердил сам покойник, он оставил записку. Я видела эту бумажку своими глазами. Полицейские ее не взяли и сунули ему в карман. Вот что там было написано:
«Скажите господину К., на которого я трудился шестьдесят лет, что уже второй из рабочих, чьими руками созданы его богатства, умер голодной смертью».
Поощренная вниманием Бродара, старуха продолжала:
— Знаете, этому господину К. принадлежит в Париже целый квартал. Говорят, он оставит своим детям свыше тридцати миллионов. Они ждут не дождутся наследства, только о том и думают — когда же он наконец протянет ноги… Но, не правда ли, милейший, на свете должны быть богатые и бедные? Такова воля божья. Если бы не существовало бедняков, то нельзя было бы творить добрые дела.
— Вы говорите, его похоронили вчера? — спросил Жак, обретя
— Да, за казенный счет. Я с неделю его не видела, думала, что он на работе. Ведь он жил тихо, как мышь. О его смерти узнали, лишь почувствовав трупный запах.
— Неужели внучки не приходили его проведать?
— Внучки? Такие-то дряни? Хоть и молоды, а уже испорчены до мозга костей… Это у них в роду: недаром и отец на каторге. Он, должно быть, закоренелый преступник, ведь его судили дважды: первый раз — за поджог, второй — за то, что он хотел убить агента полиции. А ведь полиции надо подчиняться, не правда ли, любезный? Ведь полицейские охраняют порядок.
Ее овечья физиономия приняла торжественное выражение.
— Поверите ли, любезный: после того как его простили и разрешили ему вернуться из ссылки, он вместе с сыном стал убивать детей. А парню нет еще и шестнадцати! Старшая дочь — на панели, продается любому. И этой шлюхе еще доверяют воспитывать сестер! Ей-богу, правительство чересчур мягко относится к таким тварям!
Все это она выпалила единым духом, подбоченясь и останавливаясь лишь для того, чтобы взять понюшку табаку.
— Не хотите ли? — предложила она, протягивая Бродару тавлинку.
— Нет, спасибо! — отказался тот.
Сначала Жак вспыхнул от негодования, но мысль о дочерях заставила его сдержаться.
— Мне поручено отыскать эту семью, — сказал он. — Если вы можете что-нибудь о ней сообщить, будьте спокойны, я в долгу не останусь.
— Да ведь с такими людьми опасно иметь дело. Это, наверное, запрещено. Дедушка их, что ни говори, был человек честный, и хотя он никогда не просил у меня хлеба, я охотно поделилась бы с ним. Но остальные — право же, не стоит с ними связываться.
— Так вы не знаете, где живут дочери Бродара?
— Знаю ли я? Конечно, не знаю, и знать не хочу!
Во время этой беседы вошла девочка лет десяти — живая, большеглазая, гибкая и стройная, как газель. Снимая школьный ранец, она прислушалась к разговору и поняла, что кто-то интересуется сестрами Бродар, ее бывшими подругами по школе. Обрадовавшись, что им хотят помочь, она вмешалась:
— Я знаю, где они живут, я встретила их с месяц назад. Их выгнали из двух школ, и они очень плакали. Они переехали на улицу Амандье, дом номер двадцать.
Бродар не мог отвести от девочки глаз: она чем-то напомнила ему Софи. Но старуха подскочила к ней и дернула за руку.
— Я же тебе запретила разговаривать с ними!
— Я забыла об этом… И ведь они плакали! — ответила девочка.
Бродар вынул из кармана последнюю пятифранковую монету и отдал ей:
— Вот, купи себе игрушку!
Он поспешил на улицу Амандье. На этот раз он их увидит! Не стоит обращать внимание на все гадости, какие о них говорят. А что, если они тоже умерли с голоду, как дядюшка Анри?.. Жак несся почти бегом.