Чтение онлайн

— И снова здравствуйте, — говорю совершенно бесстрастным голосом. — Я была здесь пару дней назад. Овсяное печенье, помните? — по выражению глаз дамы-продавца вижу, что помнит. И что сейчас она зла еще больше, чем тогда. Но когда у тебя в руках камера, люди хочешь-не хочешь, а притихают, хотя бы поначалу. — Я представляю программу «Тайный покупатель», и мой недавний рейд к вам выявил грубые нарушения и пренебрежение профессиональной этикой. Теперь вот хочу сфотографировать вас. Страна должна знать своих героев, правда?

Спустя десять минут выхожу из этого магазина с двумя пакетами овсяного печенья, отобранного для меня любовно и исключительно

в перчатках. С собой под мышкой тащу огромную коробку кексов, которую мне дали в подарок, чтобы загладить недавнее недоразумение. Адреналин в крови бурлит так, что даже вены на руках, и те вздулись. Или это от приятной усталости за день и от тяжёлого веса моей ноши?

— Да что ж ты тащишь все одна? А-ну давай, помогу! Не женское это дело, такие тяжести носить! Совсем молодая, рожать же еще! — спохватывается таксист, вскакивая со своего места и перехватывая у меня коробки и пакеты на ходу. — Студентка, небось? На каникулы к родным? — спрашивает он, чтобы поддержать беседу, пока запихивает большие коробки в багажник, а пакеты с печеньем — на сиденье рядом со мной.

— Угу, студентка. Да, рожать. Спасибо большое, — киваю я, уже не споря, успев привыкнуть к типичной реакции старшего поколения. Сейчас мне даже нравится пускать им пыль в глаза, как будто я веду свою игру, словно отгородившись маской той, кем не являюсь, не подпускаю их близко к себе, устав доказывать что-то и спорить.

Ведь это так удобно — выдавать себя за кого-то другого. Как будто превращаешься в незнакомца и получаешь шанс прожить еще одну жизнь — незнакомую, параллельную.

Никогда не разговаривайте с незнакомцами. Некоторые из них кажутся такими только на первый взгляд. И когда вы узнаете, кто скрывается за маской, жить по-прежнему уже не получится.

Мы снова сидим с Наташкой на скользком диване и поедаем пусть не испечённые мной, но добытые в честном бою кексики. Глаза у подруги заплаканные, лицо — опухшее, настроение — на нуле, в отличие от моего.

Из уважения к ее горю стараюсь слишком громко не смеяться и не искриться радостью. Миколаэ всё-таки высылают. Ему придётся уехать на три месяца на историческую родину, после чего он сможет вернуться назад, только если приведёт документы в порядок. Это и пугает Наташку больше всего. Она знает, что к любым формальностям ее почти муж относится крайне легкомысленно. А ещё переживает, что за три месяца Миколаэ заимеет пару новых жён. Мужчина он горячий, к одиночеству не привыкший.

— Наташ, это всего три месяца! Даже не полгода! Много жён не заимеешь, даже если сильно захочешь, — вовремя понимая, что все это звучит как шутка, становлюсь более серьезной. — Он вернётся. Если вы — семья, значит, он обязательно вернётся. Ты за ним соскучишься, он за тобой соскучится, а потом как встретитесь! — успокаивающе глажу ее по руке я. — И родите много детей, ещё целый выводок Алуничек-клубничек.

Мне действительно хочется, чтобы все в этом мире были счастливы — я до сих пор чувствую себя, как будто пьяная. А ещё хочется обниматься с Наташкой, и чтобы она перестала плакать.

— Ох, три месяца, Полик… Все что угодно может и за неделю случиться… Как я без него? А Алуничка? Совсем забудет отца…

— Не забудет, Наташ. Может просто отвыкнуть немного, но потом быстро вспомнит. Это же не на три года. Родная кровь — она такая.

Всегда даст о себе знать.

Наташка слушает меня недоверчиво, а потом обнимает и вновь рыдает на плече. Я искренне ее жалею. Все любящие сердца должны быть вместе и никогда не расставаться — сейчас я в этом свято уверена. Это похоже на падеж в подростковую юность — мои, отсвечивающие сказочной наивностью желания, рыдающая Наташка и вновь покидающая ее любовь всей жизни.

И если бы не Эмель, сидящая напротив нас на мягком бескаркасном пуфе и меланхолично тычущая наманикюренным пальчиком в мобильный, я бы и впрямь поверила, что время повернуло вспять. Остальных дочерей Наташка с собой не взяла, настроение не то. Да и сама сниматься не хочет, съемку ждёт только старшая, чтобы найти себе, как она сказала, «офигенного пацана».

Я прекрасно её понимаю, сама в шестнадцать волновалась об этом же. Вот только не думаю, что у Эмель имеются проблемы с мальчиками и без моих фото. Из всех Никишиных она обладает, кажется, самой яркой внешностью — на сочность и выразительность черт, характерных для ее семьи, накладывается ещё и восточная экзотика. Чёрные жгучие глаза, которые мимо воли представляешь оттенёнными чадрой, пухлые, вызывающе чувственные губы, и роскошная грива смоляных волос — не ровных и блестящих, словно крыло ворона, как у матери, а вьющихся тугими пружинками, почти достигающих пояса. Настоящая восточная принцесса.

Мне хочется кричать от радости и благодарить Наташку за то, что привела мне такую модель. Я совсем не ожидала найти ещё одно интересное лицо, настроившись на самую попсовую картину в стиле «Я и моя мама миленько сидим». Кто же знал, что меня снова ждёт сюрприз, когда настраиваешься на какую-то банальщину, а находишь настоящий бриллиант. Уже второй подобный сюрприз за день. Бывает же такое…

Я ещё не продумывала идею и тему съёмки — понимание того, что хочу видеть в портрете, нередко приходит ко мне, когда уже выставлен свет. Главное — это человек. Для работы мне принципиально важно, чтобы модель меня раскачивала, волновала. Это может быть как яркая красота, так и вызывающая неправильность, вспоминая съёмку актеров нелегального цирка, из которого мы едва ноги унесли, думаю я.

Я уже знаю, как работать с Эмель.

Ей не пойдёт ни утонченная эстетика, ни сглаженный, расфокусированный свет. Только резкая контрастность, только вызывающе близкие планы. И никакой ретуши. Чтобы была видна каждая пора ее молодой кожи, каждая ресница, даже темные точки на переносице — следы выщипанных волосков. Вот же глупость какая, раздраженно думаю я, фокусируя взгляд на следах этого преступления. Эмель борется со слишком густыми бровями, старается затереть свою изюминку вместо того, чтобы подчеркивать и выделять её. Но ничего. Даже эту черту, предательски указывающую на её неглянцевость, я выделю и сделаю ярче, чтобы стало ясно — не может быть ничего лучше природной, нарушающей все прилизанные каноны, красоты.

— Теть Поль? А можно ваше платье? — говорит Эмель, устав делать селфи, которые она все равно никуда не выложит — до нашей съемки я запрещаю ей сливать в интернет любые фото, пусть даже самодельные. Мне нужно, чтобы она ни с кем не общалась, не отвечала на лайки и была чуть взволнована, чуть на нерве, без возможности рассеять напряжение в сеть. И никаких бекстейджей.

— Бери, какое на тебя смотрит. Вон они все на раме висят, рядом с Антошкой. Главное, чтобы по размеру тебе село и не было велико.