Чтение онлайн

— Я думаю, что для этого уже слишком поздно.

Я закрыла глаза.

— Я знаю.

— Ты сделала это, Аврора. Ты вдохновила меня, — прошептал он.

Ты вдохновил меня.

Луна скрылась за тёмным облаком, и это было похоже на конец.

ГЛАВА 24

Я

пронесся через свою студию и вытащил из ящика сделанные мной эскизы Авроры, странное и непреодолимое чувство пожирало меня изнутри. Было больно. Это было похоже на взрыв, превратившейся во что — то грязное, болезненное и в чем — то блаженное.

— К чёрту это, — я пытался не обращать на это внимания, сжимая руку в кулак, мои карандаши падали на пол. Я даже не беспокоился о беспорядке. Оно было живым.

Разноцветный пейзаж разрывал черную пустоту внутри меня, и я встал перед эскизами Авроры, которые я вывесил на своей доске, как своего рода доска настроения серийного убийцы. Она вернулась в свою спальню пару часов назад, но её запах и воспоминания о ней были всё ещё очень живы. Она сказала, что будет продолжать писать свой роман всю ночь напролет, и я сказал, что буду делать примерно то же самое.

Я схватил палитру и использовал различные цвета, от кобальтово — синего до диантусово — розового и кадмиево — оранжевого. Поток красок почти резал мне зрение; он был ярким и необычным. В детстве мой психотерапевт посоветовал мне рисовать, чтобы передать неизвестные эмоции, охватившие меня, те, которые я не мог описать или понять.

В каком — то смысле мне казалось, что я был ослеплен тёмной ночью, где призраки преследовали меня на протяжении всего путешествия. Мой отец называл это слабостью. Настоящие мужчины не рисуют. Я потерял способность чувствовать, эмоции не проникают сквозь мою маску. В тот день, когда моей матери поставили диагноз, я ничего не чувствовал — это было оцепенение. Боль в моих жизненно важных органах исчезла за две секунды. В тот день, когда я стал бездомным, я не злился. Когда у меня был секс, он казался посредственным и скучным. Слова и наказания моего отца не причиняли мне боли.

Я думал, что не могу чувствовать. Что я родился с неисправным сердцем.

И теперь, из — за Авроры, эмоций внутри меня, которые сдерживались годами, вырывались на свободу. Всё это было слишком похоже на цунами, которое ты не можешь контролировать.

Она пробудила во мне дремлющие чувства, которые я приучил себя игнорировать.

Вопреки распространенному мнению, я хотел чувствовать. Я хотел иметь возможность испытывать эмоции, но иметь их было все равно что видеть, как на меня нападают дьяволы, которых я не видел. Я ещё раз провел кисточкой по платью Авроры, сделав мысленную пометку добавить одну из ленточек, которые она носила, потому что у Авроры всегда было что — нибудь в волосах. Я всегда думал, что меня лучше оставить в покое. Я верил, что не смогу создать с кем — то отношения, иначе я причинил бы им боль точно так же, как я сделал это со своей семьей, потому что был неспособен любить, или заботиться, или делать что — то, в чем нуждался и чего жаждал другой человек. Но с ней это всё изменилось.

Я собирался уехать. Она собиралась остаться.

Моя рука сжалась в кулак, и я изобразил свои эмоции всеми оттенками. У меня была мантра: никогда не изображай то, что люди делали, а вместо этого то, что они думали, через каждое их выражение. Разговорный язык был не единственным способом общения с кем — либо; уникальный язык тела человека говорил сам за себя ещё

больше, и в случае Авроры это был язык, в котором я бы с радостью растворился.

В течение нескольких часов я старался сосредоточиться на этой задаче. У меня было всё, чего я когда — либо хотел, я сосредоточился на своем личном успехе и обрел безопасность благодаря рутине, реалистичному мышлению и контролю. И всё же Аврора всегда была здесь, преследуя меня своей способностью заставлять меня чувствовать и хотеть большего, чем всё это.

Мне казалось, что я разрываюсь на части. Я должен был игнорировать то, что происходило со мной изнутри, и сосредоточиться. Сосредоточиться на каждом штрихе и цвете и не обращать внимания на губы Авроры, на их ощущения, на её всю. Её истинное “я” создало во мне опьяняющий поток, растущий подобно опухоли. И по мере того, как опухоль усиливалась, мои брови хмурились сильнее. Моё сердце было похоже на бомбу с тикающим механизмом, готовую взорваться в любой момент.

И так я рисовал до восхода солнца с ощущением стеснения в груди, похожим на осколок стекла, который я не мог вытащить. Я едва смотрел на свой холст, оттенки выбирали для меня конечный пункт назначения. Моя рука онемела, когда я почувствовал движение сзади. Я обернулся и увидел Аврору, одетую только в мою рубашку, с тарелкой еды в руках.

Стеснение в моём сердце усилилось, словно в грудь вонзили нож, растекаясь кровью.

— Доброе утро, — она со смехом обвела взглядом всю студию. — Мы действительно устроили здесь беспорядок. Я приготовила типичный французский завтрак, круассан и всё такое. Под приготовила я подразумеваю, что купила, потому что больше не хочу тебя травить.

Я сглотнул, оценивая её, волна обожгла меня. Эта женщина воскресила меня.

— Спасибо, но я не голоден, — идиоту во мне пришлось солгать, я не мог сейчас снова быть рядом с ней. Мой член запульсировал, предупреждая обо всём, что я всё ещё жаждал сделать с ней.

— Тем хуже для тебя. Тогда я съем всё, — она провела длинными пальцами по тарелке, чтобы поднести круассан к своим страстным губам. Хотел бы я быть этим чертовым круассаном. — Ты уверен, что не хочешь?

Я хочу тебя, кричал мой мозг. Я хочу, чтобы твои губы обхватили мою вскоре разочарованную твердость. Я хочу глубоко погрузиться в тебя. Я хочу твоих стонов и вздохов.

— Да, — и вот я снова был хладнокровным ублюдком. Она вытерла ладони, проглатывая последний кусочек.

— Я тебе нужна? О, подожди, мне нужно переодеться, если только ты не хочешь нарисовать меня голой или что — то в этом роде.

— Да, — но на что я сказал "да"? Обнажённой части. Очевидно, обнажёнке.

Она усмехнулась.

— Ты какой — то странный сегодня утром. Если бы я не знала тебя, я бы даже сказала, что ты смущен и стесняешься, но, вероятно, я просто нарушаю твое творческое настроение.

— Нет, не нарушаешь, — я такой жалкий. — Ты никогда не беспокоишь меня, Аврора, — по крайней мере, не так, как она думала.

— Значит, тебе нравится, когда я вторгаюсь в твоё личное пространство? — она драматично взмахнула руками, прежде чем сложить их вместе.

Мне это не понравилось. По крайней мере, я думаю, что мне не понравилось это чувство зажатости и уязвимости.

Но я нуждался в этом. Нуждался в ней.

И если бы это исчезло, от меня не осталось бы ничего, кроме пустоты.

— Я бы не хотел видеть тебя где — нибудь ещё, — наконец сказал я, и она озарилась лучезарной улыбкой, которую я редко видел на её лице.