Невиданное
Шрифт:
— Кто мог предположить такое? — Я недоверчиво улыбнулась.
Он проигнорировал мой вопрос.
— Разве ты не чувствуешь? — сказал он, протягивая руку. — Электричество в воздухе? — его жесты были грациозными и расслабленными, как у гипнотизирующего змея. Я стиснула зубы и пренебрежительно покачала головой. Он опустил руки, хлопнув ими за спиной. — Тогда могу я считать, что ты никогда не переживала никакого всплеска способностей? — Он улыбнулся, как будто сомневался в моем неверии, но внезапно его взгляд стал…
Краем глаза я заметила, что Клэр Хэтэуэй наблюдает за моим разговором с Рейхсляйтером. Она озадаченно склонила голову набок, когда наши взгляды встретились.
— Нет, ничего подобного со мной не случалось, — ответила я ему. — Но обязательно сообщу вам, если я вдруг начну летать или двигать предметы силой мысли.
— Очень хорошо, мисс Парсонс. — Он искренне рассмеялся. — Мне понравилось беседовать с вами. — Он закончил обещанием, — Мы еще побеседуем. — Затем он извинился. Я была рада увидеть, как он уходит.
Клер подошла ко мне, когда он спустился. Она стояла возле перил площадки, восхищаясь елкой. Высокая, стройная, в свитере-платье с воротником в виде капюшона, она выглядела красивой на фоне вечнозеленого дерева, освещенного крошечными белыми огоньками, как фигура ангела, которая сбежала с одной из веток. Она посмотрела на меня через плечо и улыбнулась.
— Мне всегда нравились вечеринки твоей бабушки по случаю солнцестояния и твоя мать, безусловно, достойно продолжила традицию. Я думаю, что это так хорошо, — добавила она, смотря мне в глаза, — что наши две семьи, смогли, наконец, все объединить в одно дело, а ты что думаешь?
— Мм-хм, — пробормотала я, мысленно повторив, — наконец? хорошо?
Она собралась было уходить, но потом небрежно повернулась.
— Кстати, дорогая, о чем говорил немецкий атташе? Есть что-нибудь, о чем должен знать сенатор?
Так вот почему Клер подошла ко мне — ради ответа на этот вопрос. И не знаю почему, но у меня не было ни малейшего желание дать ей то, чего она хотела. Я сделала непроницаемое лицо.
— Нет, — ответила я, покачав головой. — Он просто выяснял, кто я такая. Все из-за того, что я стояла рядом с вами на ступеньках.
— Ах, это, — сказала Клер, еще какое-то время рассматривая меня. — Наверное, стоило представить тебя официально, чтобы ему не пришлось вынюхивать.
Так вот чем он занимался, вынюхивал, все ясно, подумала я.
— Рада вы не сделали этого. Мне не пришлось изображать улыбку и быть вежливой.
Наше внимание привлекли звуки рояля из гостиной. Кто-то определенно решил, что Рождественские колядки сейчас как раз кстати.
— Присоединимся к ним? — спросила Клер.
— Только не я, — ответила я, изобразив сожаление. — Медведь на ухо наступил. — Это было не совсем правдой, но Сэмми, телевизор и десерты все еще ждали меня.
Она выглядела
— Так приятно поболтать с тобой, дорогая. — Она погладила меня по голове и грациозно уплыла прочь.
Большая часть гостей переместилась в гостиную, так что я решила пройти через теперь уже пустой холл. Что оказалось ошибкой. Мама поймала меня в столовой, где она помогала Розе очищать использованный китайский фарфор и серебро. Она позвала меня зайти. Я взяла стопку тарелок и последовала за ней в кухню.
— Интересно, — сказала я, слегка повысив голос, — почему вы пустили в дом того нациста.
— Векслеры привели его, как своего гостя, — сказала она, выгружая посуду в раковину с горячей мыльной водой. — Он политический представитель ГСР, иностранный эмиссар. Ради Роберта я решила, что лучше не вышвыривать его. Или — если так будет понятнее — ради твоей безопасности или Сэмми.
— Ради нашей безопасности?
— Мы остаемся здесь, Сара. — Она повернулась и посмотрела на меня. — Я не хочу делать вас двоих мишенью любой… враждебности.
Я задумалась обо всех значениях этого выражения, все они были ужасны. В Астории наша семья открыто могла выражать свои анти-нацистские настроения, но здесь, в АКШ, наши политические взгляды должны быть… более умеренными? Иначе мы с Сэмом можем оказаться в опасности?
На заднем фоне подошло к концу нестройное хоровое исполнение «Тихой ночи» и я услышала начальные аккорды новой песни. А затем запел чей-то безупречный тенор:
— O Tannenbaum, O Tannenbaum, Wie treu sind deine Bl"atter!
Не веря своим ушам, я пересекла холл, чтобы протиснуться через толпу, окружавшую пианино. Рейхсляйтер стоял рядом с пианистом и исполнял немецкую версию «О, рождественская ель». Аудитория была увлечена — у мужчины был один из тех щемяще-сладких голосов. Когда он закончил, слушатели взорвались аплодисментами. Нацист, улыбаясь, отмел их восхищение и растворился в толпе, которая была теперь менее враждебно настроена к нему, чем ранее.
Он заметил, что я наблюдаю за ним и кивнул. Я повернулась и побежала назад, в пустую галерею в задней части дома. Ричард поймал меня как раз тогда, когда я собиралась свернуть за угол.
— Парсонс.
Я остановилась и обернулась, постаравшись смягчить улыбкой злость на своем лице. Он выглядел немного неуверенно, слегка смущенно. Это было… очаровательно. Улыбка растянулась сама собой.
— Я просто пришел пожелать спокойной ночи, — сказал он. — У папы назначен на завтра пятичасовой утренний звонок для интервью. Родители вероятно, уже в машине.
— Слава Богу, — не подумав, сказала я.
— Упс, — он печально усмехнулся. — Дай мне передохнуть, Парсонс. Я истекаю кровью.