Нет
Шрифт:
— Альке исполняется шестнадцать. Так что смотри! За Альку я голову оторву!
«Сориентировавшись», Виктор купил духи «Красный мак», объявил дома матери, что идет на день рождения знакомой девочки, и в половине четвертого начал гладить брюки через газету. В пять он был готов. В четверть шестого вышел из дому.
Три часа, без дела проведенные в городе, показались скучными и нескончаемыми, как восемь томов персидских сказок.
Квартира Симы, ее родители, гости едва запомнились. Стол был заставлен всякой едой, над тарелками и судками вились какие-то малозначительные
Сима шепнула:
— Не спеши. Сейчас все быстренько разбегутся.
В начале двенадцатого дочери прогнали мать в спальню и принялись убирать со стола. Виктор деятельно помогал таскать посуду на кухню.
Сима как бы между прочим сказала Альке:
— Ступай ложись, мы с Витей и без тебя управимся. Тебе завтра рано вставать.
Алька внимательно посмотрела сначала на сестру, потом на Виктора и нехорошо осклабилась:
— Ну что ж. Я не против. Только вы уж постарайтесь…
От этих слов и от подозрительного Алькиного взгляда Виктору сделалось знобко и как-то боязно, но он не подал виду, что трусит.
Когда Сима и Виктор, расправившись с посудой, вернулись в комнату, Алька уже спала на кровати, отгороженной матерчатой ширмой. В углу на старом комоде горела настольная лампа, предусмотрительно прикрытая поверх зеленого стеклянного абажура вышитым полотенцем. Виктор и Сима уселись на диване. Они опять целовались. И Виктор снова задыхался, и его опять трясло, словно в лихорадке.
Где-то, вероятно в соседней квартире, тоненько пропищали радиосигналы проверки времени. Виктор понял: двенадцать. И решил: надо действовать.
Быстрыми, плохо повинующимися пальцами обтрогал от шеи до коленок Симино тело и начал расстегивать все попадавшиеся под руку пуговицы. Сима сидела неподвижно, закрыв глаза, не сопротивляясь, но и никак не способствуя его судорожным, бестолковым движениям. Комкая шерстистую юбку, путаясь, казалось, в бесконечном трикотаже, то касаясь теплой, живой кожи, то упуская ее, Виктор внезапно подумал: «Так ничего не выйдет». И, мучаясь смущением, страшно труся, зашептал жарко и бессмысленно:
— Сима, Симочка… Ты… не хочешь?.. Да? Симочка…
— Тише, — едва слышно выдохнула Сима. — Алька проснется.
— Я больше не могу… Симочка… Ты не хочешь?..
— Ты хоть соображаешь, что говоришь? Раз бы один сказал: люблю. Или, может, не любишь?.. Может, просто так?
«Любишь»? Вопрос удивил Виктора. При чем тут «любишь»? Ни о какой любви он не думал. Ему не хотелось врать. И все-таки, все-таки он зашептал торопливо и бессвязно:
— Люблю, конечно… а то для чего бы?.. Разве не видишь! Люблю! — и снова стал целовать Симу, не испытывая от новых поцелуев ни возбуждения, ни радости, ни опьянения.
Потом они каким-то образом очутились в темной кухне.
— Осторожно, тише… — прерывисто дыша, шептала Сима. — Тише, Витя…
Внезапно раздался адский грохот. Что-то тяжелое и острое больно клюнуло Виктора в ягодицу. Едва соображая, что он умудрился спихнуть самовар с тумбы, Виктор панически ретировался…
Никогда потом так бессознательно, так неуправляемо не выходил Хабаров ни из одного самого безнадежного воздушного боя. Бывалый, проживший пеструю жизнь, Хабаров снисходительно, даже не без удовольствия вспоминал о своем первом тотальном поражении на женском фронте. Теперь. Но тогда… тогда ему было не до смеха. Обида, жгучий стыд, злость душили и гнули Витьку Хабарова. И еще много лет спустя слышались уничтожающие слова Симы, брошенные в спину, когда он, словно перепуганный насмерть зайчишка, скатывался по холодным ступенькам парадной лестницы:
— Эх ты, специалист!
Специалист! Виктор Михайлович терпеть не мог и долго избегал этого слова. Да, пожалуй, и сегодня в восприятии полковника Хабарова слово «специалист» имело несколько пренебрежительный, иронический оттенок.
Бесшумно распахнув двери, в палату вошла Тамара.
— Виктор Михайлович! — Тамара никогда не говорила Хабарову — больной, и он сразу с благодарностью отметил это. — Питаться будем?
— Не хочется, Тамарочка. Может, отложим?
— Интересно, а как вы собираетесь поправляться? Чтобы кости срастались, надо обязательно хорошенько кушать. Я вам бульона принесла.
— Спасибо, Тамарочка, не хочу.
— Может, соленого огурчика съедите. Дать?
— Соленый огурчик — вещь, но ведь не с бульоном, детка.
— Знаю. Сейчас вы скажете: огурчик полагается под водку.
— Именно!
— Вот вы кушайте, поправляйтесь, а как вылечитесь, тогда мы с вами и водки выпьем.
— Ты будешь пить со мной водку?
— Буду!
— А для чего, тебе пить водку со старым калекой?
— Как для чего? Разве все в жизни надо делать для чего-нибудь? И потом вы, наверное, большой специалист, научите, как правильно….
— Специалист?! — Хабаров вздохнул. Вздох получился какой-то странный — всхлипывающий. Пугаясь и стыдясь накатившего вдруг состояния, почувствовал: на глазах сами собой выбухают слезы — тяжелые, неожиданно горячие. Смигнул. Сделал усилие и сказал: — Ладно, давай чего принесла.
— Вот умничек, вот отличник, — захлопотала Тамара, гремя посудой и стараясь не смотреть в лицо Хабарова.
Глава четвертая
Все делается, как предусмотрено наукой: ему переливают кровь, вводят глюкозу и антибиотики, дают хлористый кальций. И тревога постепенно отступает. Теперь надо взять в союзники время, набраться терпения, ждать. У него сильный, тренированный, великолепный организм, организм должен справиться…