Непонятные
Шрифт:
Испросив как-то согласия Улбосын, она позвала Гулзибу и поручила ей намолотить рис, а сама с Хожа-назаром принялась перебирать на солнышке шерсть.
— Кумар, эй, Кумар! — послышался чей-то возглас. — Суюнчи, суюнчи! Готовь подарок за радостную весть!
Гулзиба замерла, рука ее повисла в воздухе.
— Матушка, это Сержанбай кричит! Это он! Кумар-аналык как на крыльях понеслась навстречу
всаднику, который нес ей радость.
— Кумар, эй, Кумар, суюнчи, суюнчи! Ерназар стал бием! — Гнедая кобыла Сержанбая была вся в пене и пыли.
Кумар-аналык летела к Сержанбаю, словно молодая девушка на зов любимого. Овечья шерсть, которую она
— Свершилось! Освободили из темницы Ерназара. Он вступил в единоборство со спесивым иранцем и бросил его прямо к ханским ногам! Он осчастливил, он прославил весь Хорезм! Я собственными глазами видел слезы радости у повелителя! Хан пожаловал ему за это должность бия! Поздравляю тебя, Кумар, пусть счастье не покидает ваш дом! — Сержанбай едва-едва отдышался. — Я велел этому непутевому Шонкы быстрее скакать к тебе, ведь он резвее меня, моложе, — да куда там! «Зачем спешить?»-говорит. Лентяй, недотепа! Тогда поскакал я, летел к тебе что беркут, позабыл о своем преклонном возрасте! Уж очень хотелось обрадовать нашу Кумар.
— Аминь! Пусть бог всем нам пошлет радость. Поровну, никого не обделит! — Кумар-аналык, открыв сундук, вынула новый халат и положила его перед Сер-жанбаем.
Сержанбай смахнул слезу и, растроганный, протянул халат обратно Кумар-аналык:
— Спрячь! У меня всякого добра хватает, да и не в нем счастье. Жаль, поздно это смекаешь…
— Э-э-э, не говори так, Сержанбай! Не гневи бога! В этом мире только дьявол живет без надежды.
Бай вдруг горько заплакал. Кумар-аналык понимала, что все печали бая оттого, что нет у него детей — утешения в старости. Ей стало до сердечной боли жаль его.
Бай осушил глаза платком, но крупные слезы катились и катились по его щекам.
— Кумар, я немолод, конечно, и вроде бы сам себе голова, но нужен мне сейчас посредник… Да, хоть я и зрелый, да что уж там — пожилой человек, а все равно, видишь ли, испытываю затруднение, даже не знаю, как подступиться к делу… Сейчас вроде бы удобный момент… Не осудишь ли меня?
Я буду с тобой откровенен. Я считаю тебя матерью нашей страны, а в Ерназаре признаю и сына, и отца наших степей… Поэтому-то и думаю, что каракалпаки должны делить пополам с вами и ваше горе, и вашу радость. И еще — предпринимать серьезные шаги в жизни надо, прежде посоветовавшись с вами. Когда Ерназар томился в зиндане, я не решался обременять тебя, вносить в твою смятенную душу еще одну смуту да заботу. Ходил сам не свой. Пришло приятное известие явиться на большие торжества в Хиву. Я отправился туда, прихватив трех коров, их погонял Тенел. Я выручил за этих коров хорошие деньги, хотел при свидании с Ерназаром отдать их ему. Уж очень мне нужно было получить у него совет… Но, видать, мольба моя дошла до аллаха, смилостивился он над твоим сыном… — Бай умолк и долго-долго сидел, сосредоточенно размышляя. — Кумар, я хочу попросить у бога ребенка. Что, если я женюсь на молодой? Как ты думаешь? Угоден ли богу такой поступок? А?..
Кумар уставилась на него, удивленная, полная к нему жалости. Однако чем пристальнее она в него всматривалась, тем меньше удивлялась. Лицо сильного, волевого человека… изборождено глубокими морщинками, совсем как солончак, но глаза блестят молодо. Борода курчавится, длинная, окладистая, как лопата, значит, волосы не секутся. Рот, губы, зубы — нестарого человека.
— Есть у тебя кто-нибудь на примете? Бай потупился, выдержал паузу.
— Кумар, мне никто так не подойдет, как Гулзиба… Девушка она умная, сирота. Калым за нее я тебе выплачу, ты ей родителей, можно сказать, заменила. Тебя буду почитать — как ее матушку, а Ерназара — как ее брата. Не раздумывай долго, не сомневайся, Кумар! Я не так уж и стар, — грустно улыбнулся бай, — четырехдневный путь вон за два дня проделал, скакал, как джигит, чтобы обрадовать тебя! Одно лишь твое слово «одобряю» будет для меня суюнчи.
Кумар-аналык колебалась, не знала, что и посоветовать Сержанбаю. Она прикидывала в уме и так и эдак, пыталась представить рядом со старым — все-таки старым! — баем юную Гулзибу… Чашу весов перевесили доводы бая: Гулзиба найдет в нем опору, обретет с ним покой, достаток, а что еще нужно сироте?
— Дело, что ты задумал, Сержанбай, очень тонкое, тоньше волоска. Я попробую поговорить с девушкой, намекнуть, но обещать ничего не могу. Если скажет «да», то мне и калыма твоего не нужно, позаботься только о сиротах, чтоб жили в сытости и спокойствии, не зная нужды и обиды. Если же скажет «нет»- смирись! Силком заставлять я ее не буду.
— Она умная! Не ответит, надеюсь, отказом.
— Ну что же, будем уповать на бога! Сержанбай не стал дожидаться угощения, попрощался и ушел. Кумар-аналык разбудила невестку и сообщила ей о скором победном возвращении Ерназара. Гулзиба, трепещущая от волнения и счастья, вынула из кармана кусочек сахара и протянула Хожаназару: «Вот, это суюнчи тебе!» Сахар водился лишь в домах людей богатых и именитых. Кумар-аналык была довольна, что на такой счастливый случай у Гулзибы оказался кусочек сахара. «Должно быть, бай и правда балует Гулзибу! — решила она. — Как бы завести с ней нужный разговор?» Но так и не смогла найти подходящий повод.
Спустя неделю в ауле объявился Ерназар. Аульчане ликовали, радовались, веселились, только Ерназар был сам не свой.
Среди пришедших навестить его друзей он не увидел Генжемурата. Ерназар спросил, где же он. Ему поведали, что Генжемурата сразила злая пуля, когда он пытался перейти к русским.
— Он был настоящим сыном своей земли! Вечная ему память! — с трудом унимая душевную боль, вымолвил Ерназар.
Вечером, когда Ерназар и Кумар-аналык остались одни, мать спросила сына:
— Что мучит тебя, почему ты хмурый?
У Ерназара навернулись на глаза слезы. Кумар-аналык всполошилась, никогда раньше она не видела сына плачущим. Сердце ее сжалось в предчувствии беды.
— Мама, я потерял друга… Помнишь, я рассказывал тебе о Грушине, русском ученом. Его убили!
— Ой, как же так? Со слов Сержанбая я знаю, что его освободили по твоему прошению!
— Если бы!.. Я тоже так думал, мама! Но как только меня вывели из зиндана, с ним и расправились!
— Кто же совершил злодейство?
— Разве они признаются!.. Меня даже пытаются обвинить в убийстве! Возводят наветы, зачем только — не пойму. Неужто чтобы оклеветать, очернить меня в глазах народа?.. Тяжко мне, муторно на душе.
Дни бежали за днями, но мысли о Грушине, печаль не покидали Ерназара. Очень он привязался к этому спокойному, доброму человеку, совсем как к старшему брату. Он свыкся с мыслью, что у него появился надежный друг, опора в делах, советчик в жизни; он надеялся, что Грушин просветит, откроет тайны науки каракалпакским джигитам. И вот — Грушина больше нет.