Нелюбимый
Шрифт:
Когда я беру с подоконника одеяло, разворачиваю его и натягиваю на мамины плечи, книга, которую она читала, соскальзывает на пол, но мне удаётся схватить её как раз перед тем, как она упадёт. Засунув её себе под мышку, я заканчиваю накрывать маму, а затем бросаю взгляд на обложку.
На обложке книги зернистое изображение Адольфа Гитлера, я встречал черно-белые фотографии в учебниках старшей школы. Последний из Гитлеров. Я открываю книгу и читаю аннотацию:
«В конце Второй мировой войны, человек, которого Адольф Гитлер называл «мой отвратительный племянник», изменил имя и исчез… уроженец Британии,
Я знаю, кем был Адольф Гитлер. Я и мама посвятили довольно много времени изучению событий Второй мировой войны.
Перевернув книгу, я смотрю на фото молодых людей на обложке рядом с фотографией их двоюродного дедушки Адольфа. Они были его племянниками, верно? Мужчины, которые решили, по-видимому, никогда не жениться, никогда не заводить детей, чтобы гены безумца погибли вместе с ними.
У меня в груди начинает колотиться сердце, и я бросаю книгу на маленький журнальный столик рядом с мамой, уставившись на книгу, как если бы она была свернувшейся змеёй.
Племянники Гитлера негласно согласились убить свою родословную.
Моя мысль мгновенно переносится ко мне и моему отцу, а также к тем двенадцати девушкам, которых он изнасиловал и убил.
И мне интересно — я сглатываю — интересно, читает ли мама эту книгу, потому что она думает, что я должен сделать то же самое… что я также должен заключить договор, чтобы...
— Закончил там, Кэсс?
Подпрыгнув от звука дедушкиного голоса, я отворачиваюсь от мамы и спешу присоединиться к нему у задней двери.
— Да, сэр.
Его голубые глаза старее и печальнее обычного и смотрят прямо в мои.
— Давай соберём немного томатов, а?
Я следую за ним в теплицу, закрываю за собой дверь и поднимаю с пола плетёную корзину.
— Нет ничего хорошего в приукрашивании вещей, Кэсс, — говорит дедушка, осторожно стаскивая помидор с лозы и кладя его в мою корзину.
— Нет, сэр.
— Твоя мама просила меня поговорить с тобой.
Я сжимаю зубы и задерживаю дыхание, моргая и чувствуя жжение в глазах, когда он кладёт ещё один помидор в корзину.
— Сэр, — шепчу я, но его слова выходят быстрее:
— Она умирает, сынок.
Комната вращается, и я слышу свои резкие вздохи, быстрое поступление холодного воздуха причиняет боль моей груди, в то время как корзина выскальзывает из моих пальцев.
— Полегче, парень, — говорит дед, забирая у меня корзину своей протезной рукой. Другая его рука приземляется на моё плечо. — Успокойся. Сделай вдох, Кэсс. Ты знал, что что-то случилось.
— Да, сэр, — я справляюсь с прерывистым дыханием, в то время как горячие слёзы, скопившиеся в глазах, начинают падать. Его морщинистое лицо расплывается передо мной.
— Ей уже много лет нездоровится. Оказывается, рак съедал её… так же, как её маму.
— Есть лекарства. Химиотерапия, — говорю я, проводя пальцами по глазам, чтобы
— Слишком поздно для всего этого.
— Дедушка. Нет!
Я плачу, наклоняясь вперёд, чтобы положить голову на его массивное плечо.
Он прижимает меня к себе, время от времени похлопывая по спине, в то время как я плачу.
— Вывали всё это прямо сейчас, — говорит он подавленным голосом, после того как я проплакал несколько минут. — Я попрошу тебя быть сильным ради моей Рози. Ради моей маленькой… Розмари.
Его голос ломается, когда он произносит мамино имя, и это вызывает у меня ещё одну волну слёз до тех пор, пока я не начинаю заикаться, чувствуя истощение.
Дедушка отпускает меня и идет к задней части теплицы, возвращаясь через секунду с двумя вёдрами, которые он переворачивает напротив друг друга, чтобы мы могли сидеть и разговаривать.
— Она всегда была здесь ради тебя, сынок.
— Да, сэр, — говорю я, уставившись на свои руки и заставляя себя перестать плакать. Маме не нужно видеть мои слёзы, ей нужно, чтобы я был сильным ради неё.
— После того, что сделал твой папа, некоторые люди, ну, они подумали, что ты тоже можешь быть плохим.
Я смотрю на него, сглатывая комок в горле.
«Кэссиди его сын, мэм».
— …подумал, может, ей следует где-то найти для тебя дом, сменить имя и начать новую жизнь для себя?
— Что?
Я потрясён идеей этого существования под чужой личиной, от которой я был избавлен.
— Когда…?
Он отмахивается от моего вопроса.
— Суть в том, что она этого не сделала. Она осталась рядом. Она осталась с тобой, — его лицо смягчается, и он говорит больше себе, чем мне: — Её снежный малыш, рождённый в день Пасхи.
Мой разум возвращается обратно к книге, которую читает мама, и мне приходит в голову, что она, кажется, всегда читает книги о ДНК и генетике, а также о людях, которые совершили мировое зло.
— Она думает, что я плохой потомок?
Он вздрагивает, отведя от меня взгляд.
— Она беспокоится о тебе.
— Ты думаешь, я плохой потомок, дедушка?
Я хочу, чтобы он быстро сказал «нет», но он этого не делает, и холодок проносится по моему телу, гудя в костях, от этого я мерзну. Он долго изучает моё лицо, прежде чем сказать:
— Ты сын Пола, Кэссиди.
— Но я — это я, — настаиваю я, — не он.
— Я не знаю, что у тебя внутри, Кэсс, — говорит он, потянувшись, чтобы обхватить мою щеку своей обветренной ладонью. — Я молился каждому богу, который когда-либо существовал, чтобы то, что было внутри Пола, не было тоже внутри тебя, сынок. И ты хороший мальчик. Кажется невозможным, что однажды ты можешь пойти по такому тёмному пути. Но реальность такова, что нет никакого способа узнать наверняка.
«Я знаю!» — я хочу кричать это, но правда в том, что я этого не делаю. Главный ужас в самых дальних уголках моего разума — всегда здесь… всегда, всегда, всегда здесь: вероятность того, что я могу каким-то образом оказаться таким, как мой отец. Знание того, что мои мама и дедушка разделяют этот страх, делает его реальным для меня, заставляет чувствовать себя больным, заставляет чувствовать, будто я живу с тикающей бомбой внутри себя.