Чтение онлайн

– Может быть, все же попросите у Заварзина адресок? – без охоты предложил Петров фон Коттену.

– Я просить у него не намерен ни в коем случае, – поджал губы полковник. – Я хочу обойтись без него непременно.

Наконец, в одном из донесений какого-то агента, удалось обнаружить «цепочку», которая вела транспорт нелегальной литературы от австрийской границы к столице. Петров проследил звенья этой цепочки в обратном направлении. Удачно: не все явки ликвидированы. Но в Варшаве последнее звено обрывалось. Искать на месте?

Была еще одна возможность узнать нужный адрес и даже пароль… В ту ночь штаб-ротмистр перестарался: до сих пор не зажили ссадины на костяшках пальцев. Сколько раз давал себе зарок – не бить голыми руками. Кастетом или на

крайний случай в перчатке. Но опять не сдержался – этот Семен вывел из себя. Какое высокомерие! «Не старайтесь, господин жандарм!» Будто не эсдека приволокли в подвал отделения, а эсдек поймал жандармского офицера!.. Петров отвел душу. Он испытывал наслаждение, когда бил по живому. Ни с чем не сравнимое, сладостное чувство! С детства он любил запах свежего мяса с кровью. До сих пор, хотя прошло без малого пять лет, он с удовольствием вспоминает дни и ночи экспедиции по Прибалтийскому краю под командой флигель-адъютанта Орлова. Те дни и ночи слились в сплошное багровое зарево. Обезумевшие глаза, мольбы, предсмертные крики… Еще ребенком он любил охоту. Мог и просто так пристрелить собаку или задушить кошку. Но мучения и смерть животных не доставляли такого наслаждения. А вот с людьми – сколько тут возможностей! Один не переносит физической боли. В пах его!.. Для другого самое невыносимое – унижение достоинства. По щекам, по щекам!.. Третий готов стерпеть все, но ломается, когда на его глазах солдаты насилуют жену или сестру. Да, прибалтийский поход не забыть!.. Уже позже, в жандармской команде Кронштадтской крепости, работа тоже была у него практическая, хотя и обставленная со всех сторон параграфами законов: кого расстреливать, кого вешать. К тому же и исполняли подручные – унтеры конвоя, а он лишь командовал. Приложить руки мог только в крайнем случае, когда по неопытности у унтеров не ладилось – или легок, или чересчур тяжел. Он придумал даже сборно-разборный эшафот, чтобы не тесать бревна для виселицы каждый раз заново. Экономия получилась солидная, удостоился премии. Но после того как повысили в чине и перевели из крепости в охранное отделение, дел у него поубавилось: только допросы. Чтобы получать прежние удовольствия, приходилось изощряться. Но ни разу – в полную силу, для души. Арестованный должен предстать пред судейскими и прокурорскими очами огурчиком. Немчура особо предупредил, чтобы он был поаккуратней с этим болыпевиком-уполномоченным – пойдет-де по высокому начальству. Ничего, оклемается…

Да, только и осталось, что подвал на Мойке… Для тщеславия и наградных, которые можно спустить у цыган или в злачных местах с отдельными кабинетами. Но «жрицы любви» боятся его. Жесток, груб?.. Подавай им интеллигентов и студентов!.. Нет, практическая работа приносит ему больше наслаждения, чем женщины. Он дождется! Недолго осталось. Судя по всему, снова приближается время карательных экспедиций!..

Под мышкой зачесалось. Он сунул руку за пазуху. Ощутил под пальцами шелк белья. Нательное он не менял, только поверх облачился в отрепья, которые подсунули ему в Радоме. Тело зудело. Блохи?.. Недоставало еще, чтобы вши.

Его передернуло. Он был чистоплотен, привык каждую ночь перед сном принимать ванну, в воду добавлял любимое «Бриз де виолетта» – жидкое французское мыло пахло настоящей фиалкой. Аристократизм у него в крови. Он старинного дворянского рода, правда обнищавшего – в кадетский корпус взяли на пенсию. Зато жандармский он выбрал по призванию. Бедность заставила узнать изнанку жизни, научила унижаться. Теперь он еще не богат, но зато – силен!..

Снова засвербило. Может быть, и не следовало ехать сюда. Но эти болваны в Варшаве ничего не знают – такие, спаси господи, олухи: что в жандармском управлении, что в охранном отделении. Меньщиков здорово им поднагадил – раскрыл всю агентуру, сколько потом трупов находили в переулках-закоулках. Петрову пришлось кланяться сыскной полиции. Правда, сыщики криминалки любят чинов жандармского корпуса так же, как кошки собак, считают офицеров в голубых мундирах чистоплюями. Мол, легко

вам с политиками: взаимные любезности, мерси-пардон, беседы на высокие материи, а мы – с жиганами, насильниками, убийцами! Не понимают, что с фармазонами, медвежатниками да «крысами» куда проще: поискал с таким «пятый угол», посулил свободу или червонец – он и готов, твой, мать не пощадит! А эти связаны круговой порукой, представлениями о чести и совести, каждый мнит себя или Иваном Каляевым или – если девица – Софьей Перовской!.. Интеллигенты!

Начальник сыскной полиции знал всех своих «верблюдов»-контрабандистов наперечет. Но только серьезных, с кого мог получить навар – тех, кто большими партиями перебрасывал через кордон товары, облагаемые высокими пошлинами. С мелкотой, занимавшейся за синенькие и красненькие переноской нелегальщины, он не якшался. Все же подсказал, к кому обратиться в Радоме. До Радома штаб-ротмистр путешествовал в облачении петербуржца, хотя и не в шинели. В местном участке попросил, чтобы подобрали одежду попроще. Вот ему и удружили, мерзавцы, – всучили лохмотья какого-то пропойцы или убийцы. Он снова поскреб кожу. Неужели вши?..

От одного к другому – так он вышел на Михася. Местные «верблюды» знали, что крестьянин подрабатывает по мелочи. А раз по мелочи – значит, политикой. Но пароля никто назвать не мог.

Последний, Винцент, обошелся Петрову в два червонца. И еще два с половиной – «верблюду». Фон Коттен хоть и прижимист, а отвалил безотчетных четыре «катьки». Неплохо…

Петров пошарил по карманам. Леденцов больше не было. Закурил. В избе становилось все холодней. Уже зябла спина и сводило на ногах пальцы. «Прострела того и жди, а уж насморк обеспечен…»

В трубе завывало. За стенами дома гудело, порывами налетал, сотрясая жалкое строение, шквальный ветер. И в такую погодку – через поле?.. Он поежился. Жизнь – дерьмо. И работа у него дерьмовая. Оказаться бы этой же минутой в Питере!.. Воображение начало рисовать ему картины. Рождество наступает. Елки. Награды.

Что-то стукнуло. И, услышав за стеной, в сенях, глухой топот ног, он с радостью понял: Михась вернулся.

– Ну ты! Совсем заморозил! – сердито-начальственно крикнул он. Тут же спохватился: промашка. Да, кажется, проглотил навозный жук. – Заждался тебя, хозяин! – добавил он миролюбиво.

Михась отворил дверь. Но в сенях кто-то еще продолжал оббивать снег. Значит, «верблюд» вернулся не один. Кто с ним?..

Петров сунул руку в карман и привычно взвел курок нагана. Ему не было страшно. Он может справиться и с пятью. Он знает джиу-джитсу и такие приемы, каким позавидует любой гонконгский вышибала.

– Проше пана! – обратился Михась к человеку, который пришел вместе с ним. – Зараз запале!..

Антон задержался в сенях. Пока добирались – через лес, по льду и по полю, – он забил снегом сапоги, портянки отсырели, начали ныть рубцы на щиколотках. А возвращаться придется этой же ночью.

На улице Коллонтая сомнения Михася показались ему напрасными. «Смердит по-шляхетски». Ну и что? Делегатом мог быть не только рабочий. Товарищи послали интеллигента. А он-то сам кто? И разве не могли выбрать на конференцию и его, будь у него больше заслуг перед партией? Пришедший забыл слово в пароле? Простительно. Однажды случилось нечто подобное и с Антоном. Он вспомнил давнюю ночь – там, в Ярославле, когда участвовал в освобождении Ольги и забыл номер дома, где их ждали, чтобы отправить дальше. «Послали такого болвана…» Он постучался тогда в дверь помощника прокурора – хороши шутки!..

Но Михася не так-то просто было переубедить: а почему пришелец дал деньги сам, когда всегда расплачивается пан Юзеф? Да еще на пятерку больше – откуда у «политиков» лишние пинензы? Но главное – руки. Белые, гладкие, с блестящими ногтями и ссадинами на костяшках. Такие ногти и такие ссадины Михась видел только у ротмистра – начальника отряда пограничной стражи в Радоме. Этот зверь славится тем, что сам избивает арестованных. Руки?.. Может, ободрал в дороге, упал… Но тревога проводника передалась и Антону.