Чтение онлайн

Бартон неспешно переводил взгляд с нас на майора и на наши вещички, кучкой громоздившиеся на столе. Наконец он промолвил:

— Я чрезвычайно польщен, что в немецкой разведке знают не только меня лично, но и мои привычки, — и выпустил к потолку кольца ароматного дыма.

Кажется, все пропало! Неужели даже он нам не поможет, и этот дебильный майор нас расстреляет? После всего, что пришлось перенести! Когда возвращение домой было уже таким близким и реальным!

— А что сами шпионы говорят? — поинтересовался Бартон как бы невзначай.

— Отпираются, товарищ полковник! Ни в чем не хотят признаваться.

— Что ж это вы так? — обратился он уже

к нам. И только в глубине голубых глаз горели те самые смешинки, за которые мы все его так любили. Которые вселили в меня малую толику надежды.

— Сергей Аврваамьевич! Так нас же никто не потрудился выслушать, — я постаралась говорить как можно спокойнее. — Сначала мы выслушали практически полный набор ненормативной лексики русского языка, а после нам пригрозили расстрелом.

— Ну, что ж, я весь внимание! — улыбнулся Бартон.

— Итак, — начала я, — мы не немецкие шпионы.

— Это хорошо, — ответил он, листая мой паспорт. — А кто же?

— Наши фамилии и имена Вы уже знаете, они указаны в документах. Обратите, пожалуйста, внимание на год выдачи документов. Если бы мы были фашистскими шпионами, то и документы у нас были бы сработаны более классно. Так, что очень сложно было бы обнаружить подделку. Так ведь?

— Ну, логично…

— Да не слушайте вы их, товарищ полковник! — взвился майор.

— Подождите, Черноиваненко! — сморщился Бартон и уже обращаясь ко мне, добавил:

— Продолжайте.

Я собралась с духом. Бартон всегда отличался достаточно широким кругозором, но сможет ли он переварить то, что мы и сами с трудом осознаем, да к тому же сейчас, когда еще идет война? Так или иначе, а следовало попробовать. И при этом постараться найти самые убедительные слова. Я взглянула не Сережу. Он только молча подмигнул мне. Давай, мол. И так, на меня и на мое знание фактов из личной биографии Бартона вся надежда!

— Сергей Авраамьевич! Так случилось, что мы провалились в это время из будущего. Мы, такие, как мы есть, жили в 1997-м году. И отправились в отпуск. А неподалеку отсюда, возле Черного озера, мы провалились на пять лет назад, в 1992-й год. Мы даже сразу этого не заметили, поняли все только когда приехали назад, в Минск. И решили отправиться обратно, проехав через то же самое место. Да только не вышло, и по какой-то причине мы оказались здесь и сейчас. Насколько я понимаю, это 19944-й год?

— Да.

Я коротко кивнула и продолжила.

— Так вот, вместо родного 1997-го мы попали в военный 44-й. Вполне понятно, что в этой ситуации мы были приняты за гитлеровских шпионов, но поверьте, что это не так!

— А у них сигареты заграничные! — встрял майор. — И доллары!

Хорошо, что у меня был всего-навсего «L&M». Страшно подумать, что бы себе в голову набрал Черноиваненко, если бы обнаружились мои любимые сигареты, на каковые вот уже год, как мне не хватает денег, зеленый «Dunhill» с ментолом, на пачке которых написано: «Paris. London. New-York». Его бы тогда точно Кондратий обнял. Да так бы и не отпустил. Между тем Бартон внимательно посмотрел на пачку. «Quality American blend.» Как хорошо, что он знал английский! Как, впрочем, и французский, арабский и еще массу других языков.

— Ну, положим, сигареты американские, наших союзников, как и валюта. Так что ничего страшного я в этом не вижу. А откуда же Вы меня знаете?

— Впервые мы познакомились с Вами в 1978 году. На соревнованиях по пулевой стрельбе. Вы их судили. Как, впрочем, и множество других соревнований.

— Да что Вы их слушаете! К стенке, да и все дела, — продолжал кипятиться

майор.

Бартон недовольно поморщился.

— Это мы всегда успеем. Вы лучше проследите, чтобы там сделали все как надо. А здесь я сам разберусь.

— Но, товарищ полковник…

— Выполняйте!

— Слушаюсь! — и Черноиваненко с кислой миной вынужден был удалиться.

— Очень интересно, — продолжал Бартон. — Но, согласитесь сами, будущее мне неизвестно. И я никак не могу проверить ваши слова.

— Сергей Авраамьевич, Вы часто рассказывали мне и другим о своей жизни. Причем некоторые факты Вам разрешили разглашать только в том самом 1978-м году. Так что смотрите сами. Вы родились в 1910 году в дворянской семье. Ваш дед был англичанин, вот откуда такая странная неславянская фамилия. А Ваша мама очень хотела иметь девочку, поэтому в детстве Вас частенько одевали в платьица, даже фотографии такие сохранились.

Бартон не просто изумился, а даже слегка покраснел. А я продолжала:

— Когда Вам исполнилось 16 лет, Вы отправились воевать с басмачами в Туркестане. Потом поступали в Университет, но безуспешно, поскольку конкурс для выходцев из дворянских семей составлял около 25 человек на место. Но это обстоятельство было успешно использовано нашей внешней разведкой. Вам сделали легенду как человеку, смертельно обиженному Советской властью, даже издали приказ о Вашем увольнении из рядов Красной армии за сокрытие своего социального происхождения, и отправили с разведывательной миссией в Турцию. Там Вы изображали из себя коммивояжера, продавца швейных машинок «Зингер», а когда все выполнили, раскрыли сеть белогвардейцев и должны были вернуться назад, Вас чуть не расстреляли. Вам подготовили окно на границе, и Вы должны были доложить начальнику заставы: «Я Ивановский, доложите в штаб отряда!» Но начальника заставы резко сменили, и новый был абсолютно не в курсе Ваших дел, а поэтому, не долго думая, решил Вас расстрелять. Точь-в-точь Черноиваненко. И Вам с большим трудом удалось его убедить все-таки связаться со штабом отряда.

Бартон слушал внимательнейшим образом и только попыхивал трубочкой, распространяя вокруг себя аромат хорошего табака. Что он думал о моих словах? Не знаю. Потому что, как и все стрелки, он превосходно владел собой, и на его аристократическом лице не отражалось ни единой эмоции. Но тем не менее я была совершенно уверена в том, что рассказываю. Потому что слышала эти истории неоднократно и каждый раз с неослабевающим интересом. Пока не выучила их наизусть. Может быть и так, что не все в них строго соответствовало действительности, кое-что было и приукрашено. Но Бартон всегда был достаточно умным человеком, и, я думаю, сделал скидки на собственные преувеличения.

Я перевела дух. Курить хотелось просто атомно. Уши вспухли уже давным-давно, морда трещала по швам, а Бартон дымил просто внаглую. И при этом совершенно рядом лежали сигареты. Мои собственные.

— Сергей Авраамьевич, я закурю с Вашего позволения? А то Вы так аппетитно дымите!

— Да, пожалуйста! Насколько я понимаю, это именно Ваши сигареты?

— Мои, — я с наслаждением затянулась.

Сережа при этом хранил слегка обалдевшее молчание, поскольку Бартона видел раза три-четыре, да и то мельком. И уж конечно если и знал все эти дивные истории о его приключениях, так исключительно в моем пересказе. И потому чувствовал себя так, словно столкнулся с живой легендой. Шел так, шел по улице, да невзначай встретился с Элвисом Пресли, а тот возьми да хлопни его по плечу: «Чего грустишь, мужик, давай, я тебе спою!»