Не имей сто рублей...
Шрифт:
Майор так был захвачен собственной образцово-показательной истерикой, от которой мы, по идее, должны были от страха наделать в штаны, что совершенно не следил за нами. Мы с Сережей переглянулись. Странное дело, чем больше разорялся особист, тем спокойнее становились мы.
Быть может, из-за того, что ситуация и так была хуже некуда? Как в том анекдоте про оптимиста и пессимиста. Когда последний стенает: «Ах, как все плохо! Хуже уже просто не может быть!» А его оппонент бодренько возражает: «Может, еще как может!»
Наверное, он прав. Хуже будет, когда нас просто-напросто поставят к стенке. И
А с другой стороны, мы ведь еще не расстреляны. Вполне прилично живем и дышим. Только вот со вторым аспектом счастливой жизни последние несколько дней возникает некоторая напряженка. А так ничего. И что я опять сама себе горожу всякие мрачные мысли? Мы пока живы, а останься мы в 92-м, к этому моменту растаяли бы уже, словно снеговики в марте. Так что в любом случае мы в выигрыше. А что будет дальше, дальше и увидим.
Я совершенно успокоилась. И когда майор выдохся и перестал знакомить нас со своими познаниями глубин родной речи, я даже набралась смелости или наглости самой начать разговор:
— Товарищ майор! Если Вы не заметили, то позвольте Вам напомнить, что перед Вами находятся женщина и несовершеннолетний ребенок, так что будьте любезны впредь следить за лексикой!
В повисшей в следующее мгновение тишине отчетливо было слышно, как грохнула об пол его челюсть. А я продолжала:
— Мы согласны, что наше появление в расположении Вашей части — явление несколько неадекватное. Поверьте, всему этому есть логическое объяснение. И мы готовы предоставить его, как только вы согласитесь нас выслушать.
Майор вдруг резко успокоился. Перестал кричать и брызгать слюной. Даже улыбнулся, причем его улыбка более всего напомнила мне волчий оскал. И моя интуиция, постоянно проживающая в органе, на котором я обычно сижу, не то, чтобы зашептала, а просто возопила в полный голос, что ничего хорошего от этого ждать не придется. Как обычно, она оказалась права.
— Та-а-а-к, — задумчиво протянул «особист». — Значит, неадекватное появление. Хорошо. Только, извините пожалуйста, мне несколько недосуг разбираться с неадекватными явлениями. Так что не обессудьте, по законам военного времени вы оба будете просто-напросто расстреляны.
Довыпендривалась. Как говорится, допрыгалась, задница!
В это время вдруг нарисовался уже знакомый нам Петренко:
— Дозвольтэ, таварышу майор?
— Да, старшина!
— Во, цэ у ных було, — он кивнул в нашу сторону и стал выкладывать на дощатый стол наши пожитки.
Вскоре на неструганных досках живописной кучкой громоздились наши паспорта, причем Сережин — синий загранпаспорт, несколько пачек «L&M», сами нейлоновые рюкзаки, моя китайская зажигалка, карта, примус, пластиковые миски и еще куча мелочей, которые для нас были явлением обыденным, но для 44-го года представляли собой чудо техники и технологии. Я только в тайне порадовалась, что мы на этот раз не брали с собой фотоаппарат, а то наличие корейского агрегата под названием «Samsung» вообще бы произвело полный фурор.
Но самыми удивительными экспонатами
— А теперь вы станете говорить, что все это вы купили в магазине потребкооперации, — ехидно усмехнулся майор. Он осторожно, двумя пальцами, взял десятидолларовую купюру. — А такие, с позволения сказать, деньги вам выдали в получку!
Знал бы он, что спустя лет пятьдесят кое-где так оно и будет!
Похоже, слушать нас он не хотел в принципе. И доказать что-либо было практически невозможно. Фигово дело! Неужели и впрямь нас расстреляют?
Я ощутила запах табачного дыма. А курить ведь хочется так, что скоро морда лица трещать начнет! Странно. Запах дыма, причем от очень хорошего табака, становился все явственнее. Сзади раздались шаги. Я только было хотела обернуться, как майор рявкнул:
— Не шевелиться, фашистская сволочь!
А шаги все приближались. Вместе с запахом дорогого табака. И уже обращаясь к вошедшему, майор заговорил совершенно другим тоном:
— Товарищ полковник! Ну сколько же Вы можете курить!
И в ответ раздался голос, которого я не слышала уже три года. Тот самый, с легкой хрипотцой, как у Шерлока Холмса из советского фильма. От которого у меня сначала мороз продернул по коже, а потом запела душа:
— Черноиваненко! Ну сколько же раз тебе говорить, что копченое мясо… — раздалось пыханье раскуриваемой трубки.
Я не выдержала и добавила:
— Дольше не портится!
Если моя предыдущая тирада имела некоторый успех, то все произошедшее сейчас можно было назвать вообще полнейшим фурором. Ибо майор, он же Черноиваненко, вообще потерял дар речи и уставился на меня квадратными глазами, причем размер каждого был не менее семи копеек одной монетой.
Я даже позволила себе обернуться. Так и есть. Бартон. Собственной персоной. Только, естественно, не такой, каким я его знала всю свою сознательную жизнь, а молодой, полный сил и здоровья. Сколько же ему лет? Он девятьсот десятого года рождения, так что если мы с Сережей ничего не напутали, то сейчас он должен быть его ровесником, то есть на год старше меня! С ума сойти! Я видела его фотографии в тире тех, военных времен. Надо сказать, что в жизни он был значительно интереснее, чем на фото. Стройный, подтянутый голубоглазый блондин с неизменной трубкой и легкой хрипотцой в голосе!
С другой стороны, я отчетливо осознавала, что, возможно, это наш единственный шанс. И поэтому продолжила:
— Здравствуйте, Сергей Авраамьевич!
Бартон с интересом разглядывал меня, по-видимому толком не зная, как отнестись к происходящему. Но дворянское воспитание взяло верх, и для начала он просто вежливо поздоровался:
— Ну, здравствуйте! Только, признаться, не имею чести Вас знать…
— Товарищ полковник! — тут же влез очухавшийся Черноиваненко. — Это — немецкие шпионы! Их задержал лейтенант Коновалов и доставил в штаб!