Не было бы счастья, да...
Шрифт:
Раньше, я только в кино видела людей сидящих в коридорах больницы, в ожидании врача, не теряющих надежду. Была ли эта самая надежда у меня? Не знаю. Не хочу знать. Закрыть глаза и провалится в спасительный сон. А когда проснусь, понять — все было кошмаром. Жутким, липким, невыносимым кошмаром. Но мне нельзя спать, я должна сидеть и ждать, как те люди. Ждать когда из операционной выйдет врач и скажет, что все хорошо. Или не скажет. Посмотрит с жалостью, разведет руками. " Мы сделали все, что могли". Или какую фразу говорят родным? Нет, нужно верить, нужно всем сердцем верить. Я пыталась молиться, но мысли путались
— Дина, поедем домой. Нам позвонят.
Роман предлагает это второй раз за прошедший час. И я злюсь. Конечно, ведь не его отец лежит на операционном столе, не его мачеха сражается за жизнь в другом отделении больницы. И не только за свою, но и за жизнь твоего будущего брата или сестры. Или врачи сражаются? В голове такой туман и так тошно. Еще немного и у меня начнется истерический хохот. Жизнь превратилась в бедлам. В чертов мерзкий, тошнотворный хаос. А всё из-за приезда мамы. И от осознания этого становилось в разы больней.
— Дина!
Скидываю его руку с плеча. В глубине понимаю, Рома беспокоится за меня и все же…
— Если хочешь — уходи, — язык еле шевелится. — Я остаюсь.
Он замолкает. И правильно. Не люблю, когда меня утешают. Никогда не любила. От жалости только хуже. От нее хочется взвыть, забиться в угол раненым зверем.
Еще, через какое то время, показавшееся вечностью, к нам подошла медсестра.
— Вы Дина Андрейченко?
Я только посмотрела на нее сквозь пелену слез, кивнула, ничего не отвечая.
— Не волнуйтесь, с Золотовой Кирой все в порядке. Кровотечение остановили. Ни ее жизни, ни жизни ребенка ничего не угрожает. Там приехали ее родители. Можете пройти к ним, если пожелаете.
— А мой отец? — вопрос еле слетает с губ, которые я давно искусала в кровь.
— Как только будет что-нибудь известно — вам сообщат, — отвечает медсестра и уходит.
Тяжело вздохнув, отвернулась, уставилась в стену. Ожидание убивает. Оно просто выпивает тебя глоток за глотком, высушивает, заставляет холодеть от каждого звука, от каждого проходящего человека в белом халате. Секунды превращаются в минуты, а минуты в бесконечные часы и мне кажется — прошла уже целая вечность.
— Вот только их сейчас не хватало!
Повернула голову на голос Измайлова. На этот раз к нам приближался невысокого роста, полноватый мужчина средних лет. Милиционер или следователь или как там они называются. Уверена просто, несмотря на его обычную ничем не примечательную одежду. Я сжалась, внутренне содрогаясь от предстоящего допроса.
— Андрейченко? — грубовато поинтересовался он, глядя, почему не на меня, а на Романа.
Тот кивнул, а я тихо ответила:
— Да, это я.
— Следователь по вашему делу Никитенко.
Он присел рядом, положил свою папку на колени и достал чистый лист бумаги.
— Девушка не в состоянии отвечать сейчас на ваши вопросы, — встрял Рома.
— Девушка сейчас единственная, кто может это сделать. От ее матери мы и слова не добились, — невозмутимо отчеканил мужчина.
— Где она? Моя мать.
— Она сейчас в отделении полиции. Ее обвиняют в соучастии покушения на жизнь вашего отца.
— А Энтони? Его нашли?
— Нет. Но поиски продолжаются. Расскажите, как все произошло. Не
Я усмехнулась. Подробности? После укола у меня одна каша в голове. И боюсь, внятно рассказать не получится, даже если захочу.
22
— Он в реанимации, врачи говорят состояние стабильное, но учитывая степень ранения, большую потерю крови и так далее, что бы сказать точно нужно время. Мы надеемся на лучшее.
Пауза. Приглушенный голос Романа, доносящийся из ванной, замолкает. Жду.
— Она до сих пор в отделении. Молчит. Да, Дина рассказала все, что смогла. Сейчас спит. Еле уложил. Нет, ублюдка так и не нашли. И что именно случилось в кабинете так никому и неизвестно. Нет. Дела подождут. Не могу оставить ее в такой момент.
Я не знала, с кем он говорит по телефону. Я молча лежала и слушала. Ничего не чувствуя, словно и я это не я вовсе, а кто-то другой, не имеющий ко мне никакого отношения.
Моя комната стала чужой. Сквозь шторы на окнах упорно пробивался солнечный свет, ложился лучами на одеяло, которым так заботливо укутал меня Роман. И я наблюдала за этими лучиками, не понимая, как за окном может стоять такой прекрасный день, когда на душе у меня сейчас чернее чем в самую глухую ночь. Никогда не испытывала подобного, даже когда мама ушла от нас, даже когда не стало бабули, смерть которой я долго оплакивала, мне не было так больно, так страшно, словно мир не только перевернулся, а разбился вдребезги у моих ног. А потом я провалилась в сон. Сопротивляться действию успокоительного не осталось сил.
Мне снился снег. Белый, слепящий глаза снег. Он лежал, укрывая одеялом зеленую траву, укутывал листья и ветви деревьев, склонял к земле своей тяжестью цветы. Все вокруг ходили в шапках и теплых куртках и пальто, кутались в шарфы. И я куталась, заматывая широкий шарф-платок, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, прятала покрасневшие на холоде руки в варежки и не понимала почему? Почему снег до сих пор не растаял? Ведь на дворе август месяц. А у нас наступила зима.
Настоящая, морозная и такая тоскливая зима. Погода сыграла злую шутку. И я не хочу зиму. От нее на душе еще хуже, от нее мое сердце покрывается коркой льда. И чем дальше в зиму, тем эта корка становится все толще и толще, день ото дня. Я видела своих знакомых и бывших коллег по работе. И никому не было дело до холода, до жуткой аномальной зимы летом. Одна я сжималась в страхе, как будто белые снежинки, падающие на подставленные ладони, несли с собой дурное предзнаменование.
Мне снилось еще много странного, однако стоило открыть глаза, как сонный туман начал постепенно рассеиваться, превращаясь в обрывки воспоминаний, а потом и вовсе только снег остался в памяти.
За окном было темно. Я повернулась на бок, натягивая одеяло до подбородка и сворачиваясь в клубок. Вторая половина постели была пуста. лишь прмятая подушка говорила о том что Роман недавно был рядом.
События минувшего дня потихоньку, подкрадываясь незаметно, появлялись перед глазами. И поначалу я воспринимала их как дурной сон. Но дальше весь страх, вся боль и ужас хлынули ледяным потоком, сметая остатки сомнений, навалились тяжестью, от чего вмиг сперло дыхание, а сердце сжалось до боли.