Чтение онлайн

– Классно. Мне бы их найти.

– Зачем?

Я чуть по дурости не рассказал про папку с документами.

– Повидаться.

– А может не стоит? От тебя, похоже, одни неприятности.

– Между прочим, фотографии и образцы почерка раздают киллерам как наводку, – дал о себе знать Ситдиков.

– Для этого, наверное, смогли бы найти снимки и посвежее, – я не стал спрашивать, зачем киллеру образец почерка. – Да и потом, Чебоксарова на фото все равно нет, как бы вы не искали.

– А зачем ты приволок с собой всю эту муть? – поинтересовался Полупан.

– Хотел

поностальгировать.

– Понос… что? – это Ситдиков.

– Окунуться в атмосферу.

Ищейки переглянулись и заржали.

Обыск заканчивался на дружеской ноте. Ничего толком они не нашли кроме окурков под диваном, да старой газеты за батареей.

Перед самым уходом Ситдиков зачем-то откинул покрывало с кровати. Бездумно, каким-то нелепым жестом. На всеобщее обозрение предстала окровавленная простыня.

Все переполошились. Дежурный по этажу сел на пол, а Спартак присвистнул. А ведь это именно он не убрал осколки.

– Это что? – строго спросил Полупан.

– Кровь.

– Откуда?

Я не мог сразу сориентироваться в возникшей ситуации. Похоже, забыл предупредить горничную и оставить покрывало открытым. Вправе ли я вмешивать в это дело Жанну?

– Не могу сказать, – ответил я, руководствуясь правилом номер четыре.

– Потому что не знаешь? Или потому что не хочешь? – выведывал Ситдиков.

– Знаю, но не могу.

Полупан посерьезнел и снова нацепил на меня наручники.

– Похоже, тут кому-то перерезали горло, – сказал он. – Ты, парень, попал по полной. Лучше признайся сам.

– Мне не в чем признаваться, эта кровь без криминала. Просто я не хочу впутывать во всю эту историю человека, который совсем ни при чем. Вчера тут разбилось окно. Видимо остались осколки.

– Ветром, – вставил Спартак. – Ветром разбилось. Я вставил стекло. Легко.

– У него тут кто-то был? – спросил Ситдиков.

– Баба, баба, баба, баба, – затараторил рисепшн. – Как он ее провел?! Не знаю. Днем умотала. Может, она порезалась?

– Что за баба? – спросил у меня Полупан.

– Не скажу.

– А ты знаешь? – обратился он к Спартаку.

– Первый раз вижу. Проститутка. Точно, проститутка.

– Сам ты – проститутка, – разозлился я.

– А кто? Ну, скажи, – обиделся Спартак. – Скажи, скажи, скажи.

– Не скажу.

– Все! – у Полупана кончилось терпение. – Едем в ИВС. Фотографии мы изымаем, письма тоже. Тряпку с кровью на экспертизу. Понятые распишитесь.

– Письма личные. Вы не имеете права! – попробовал сопротивляться я.

– Заткнись, – отрезал майор. – Ты одна большая проблема. Понял? Посидишь в ИВС, может, поумнеешь.

– А что такое ИВС? – в ужасе спросил я.

– Изолятор временного содержания, – Ситдиков протянул мне лист бумаги, – вот санкция прокурора. Пока на двое суток. Но на тебя у нас столько всего есть! Не думаю, что ты скоро увидишь волю.

На этой оптимистичной ноте мы закончили шмон. Перед самым выходом мне разрешили взять средства гигиены, потом, опозорив перед постояльцами, провели мимо ресторана и усадили в каталажку к пьяному мужику. Мужик меня не узнал.

– Возят туда-сюда и бьют морду, –

пожаловался он. – И что характерно, ловят только очкастых. Ненависть у них к нам!

Я промолчал.

– Ты кто? – спросил мужик. – Я – Стас.

– Андрей.

– Ах, Андрей? Ненавижу!

Он задергался, заизвивался и попытался пнуть меня ногой, потому что руки были скованы за спиной, а сам он был привязан к решетке. Побрыкавшись минуты три дядька устал, успокоился и снова посмотрел на меня дружелюбно. Он опять начал что-то спрашивать, но я не слушал и не пытался отвечать, боясь своими словами разбудить его непредсказуемую ярость. Я считал фонари, причем одновременно и потухшие и горевшие, в конце я посчитал сумму, и выяснил на сколько процентов потухших фонарей больше, чем горящих. Получилось двадцать. Чтобы превратить эту цифру в слово я достал из кармана бумаги, которые украл в РОВД. Оказалось, что это заявление о краже дюралюминиевого бака написанное корявым почерком огромными буквами на двух листах. Я отсчитал двадцать слов, и у меня получилось слово «бак». С другой стороны я посчитать не успел, потому что мы приехали. Дурацкое слово. Оно не может сбыться.

Кое-как состряпанное из силикатного кирпича здание ИВС походило на стандартную жилконтору. Все происходило мирно. Меня передали сержантам, они заполнили несколько бумажек и отобрали все, на чем можно повеситься или чем при изрядном везении можно вскрыть себе вены. Забрали очки и сотовый.

Самое ужасное, что жена с сыном в Москве уже отключили телефоны и легли спать. Вместо положенного одного звонка я сделал целых три – на сотовый жены, домой и на дачу. Бесполезно. Она точно сюда примчится. Бросит все и махнет самолетом.

Камера представляла собой пустое прямоугольное пространство с деревянным подиумом, без каких либо приспособлений способствующих комфортному сну. Слева от входной двери параша. Темно и уныло. Пахло вокзалом.

В углу, свернувшись клубком, спал человек. Когда я вошел, он даже не пошевелился. Я тоже лег к другой стенке на спину, положив под голову руки. Потухших фонарей оказалось на одиннадцать процентов больше горящих. В следующий раз нужно усложнить задачу, разбить цифры по сторонам, четной и нечетной. А что если фонари с одной стороны дороги? Чушь, чушь, чушь! Мне нужно решать сейчас совсем другие задачи.

Когда со мной перестали разговаривать, когда исчезли люди, и захлопнулась дверь, подкатил липкий ужас. Полная безысходность и тошнота. Все, что со мной произошло, было абсолютно несправедливым. Я не нарушил ни одного правила, если не считать той самой злополучной папки. Я долго размышлял на эту тему и пришел к выводу, что если мне удастся каким-то образом ее вернуть, все встанет на круги своя.

Лежать на досках было больно. Ни о каком сне не могло идти и речи. Пришлось вспомнить давно забытые ощущения жесткого ложа. Восемнадцать лет назад я целый месяц спал на биллиардном столе. Тогда, в самом начале первого курса меня выперли из общаги, потому что я не мог получить прописку. А прописку мне не давали, потому что не было приписного свидетельства.