Наркомэр
Шрифт:
— Натопчу у вас…
— Ничего, я уберу потом. Уснула и не могла сразу встать, когда вы стучали. Пришла с работы и легла сразу. Садитесь…
Она указала на стул рядом с дверью в зале. Обстановка жилища напоминала спартанскую. Старые обои. Под стать им коврики на стенах. Деревянный крашеный пол. Телевизор в углу. Шкаф. Деревянная кровать и диван. И еще дверь, ведущая в спальную комнату. Там мог быть Мартын. Притаился с ломиком в руках и сам себя боится.
— Мне нужно осмотреть помещение… — произнес Михалыч усталым голосом, словно делал это каждый день и осмотры ему порядком надоели. — Абсолютно формальное мероприятие.
— Выходи, Федя… — позвала она кого-то.
Из комнаты вышел заспанный Мартын.
«Правильно, — подумал Михалыч, — ночной образ жизни ведет метис…»
А Федя сел на диван и принялся нервно зевать, виляя головой из стороны в сторону. Он словно старался пролезть в отверстие и все не мог. Нервы человека выдавали его с головой.
— Поговорить надо…
Русский негр перестал зевать и кивнул: он всегда готов поговорить с хорошим человеком. Только где? Здесь мать. Разве что на балконе? Но там не развернешься, да и жарко там, несмотря на вечер. Можно прогуляться, да полковник в форме. Вся округа будет знать — с ментами связался Мартын.
— У тебя, говоришь, машина?
— Имеется…
— Я сейчас выйду, а ты подъезжай к трамвайной остановке… Долго тебе до нее добираться?
Оказалось, недолго. Совсем рядом. Он стал узнавать «ночного парня» с автоматом под курткой.
— Тогда я пошел…
Мартын кивнул, вставая. Он проводит полковника до дверей.
— Я буду ждать. Не подведешь, Федя?..
Через тридцать минут к остановке подкатилась старая консервная банка под названием «Жигули ВАЗ-2101». За рулем сидел иностранец лет тридцати. У него на морде это было написано, потому что это был типичный негр. С широким носом и белыми зубами. Слегка, правда, выцветший, но это от невыносимого сибирского климата. Михалыч поспешно сел, и машина, гремя внутренностями, помчалась прочь от остановки.
— Не рассыплется по дороге?
— Будем надеяться… Бензин вот только на исходе…
— Тогда жми в сторону речного моста. По дороге заправим. Слушай меня внимательно. Не делай быстрых движений и старайся мыслить. Договорились?
Негр согласился. Он постарается не торопиться.
— Тогда слушай. Я не то, что ты думаешь. То, что на мне, принадлежит только мне и больше никому. Но сам я не принадлежу себе. Так получилось, что я пытался принадлежать самому себе. Из этого ничего не вышло. Теперь я один. Вооружен и очень опасен…
Михалыч улыбнулся, произнеся последнее слово.
— Но я мент, хотя не в том смысле, к какому все привыкли. Вот мои документы.
Мартын искоса взглянул в удостоверение. Он еще успеет в него посмотреть. Если покажут. С него и этого достаточно.
— Можешь больше не трястись. Твое наркотическое настоящее не интересует меня. Расскажи о прошлом. И верь мне. Машину надо подготовить, чтобы не гремела. Расскажи о себе, Федя.
— Заправиться бы…
— Хорошо, заезжай…
И машина сошла с дороги. Михалыч направился к окошечку кассы. Он уплатит деньги и вставит заправочный пистолет: Лишь бы негр не мелькал лишнего. Пустит струю бензина в салон, а следом спичку.
Бак был полон. Гремучая тачка дернулась и пошла на мост.
— Куда мы все-таки едем? — спросил Мартын.
— Туда и обратно, — ответил Михалыч. — Семьдесят километров всего. В общем, до Половинки. Слышал про такую деревню?
— Вроде слышал. Но дорогу не знаю…
— Рули.
Как и предполагал Кожемякин, Мартын оказался жертвой интернациональной любви. Кубинский парень, прибыв в город набираться военных знаний, тут же влюбился в молоденькую девушку с белой кожей. Они все здесь оказались с белой кожей, и ни одной негритянки. Зато полностью лишены расовой неприязни. Почти все. Но тот влюбился только в его мать. Ей исполнилось всего пятнадцать. Он стал наведываться к ней в двухкомнатную квартиру. И вскоре они и сотворили то самое. Она забеременела. Родители схватились за головы. Боже! От негра! Однако вмешался райком партии, и вопрос быстренько утрясли политическими методами. Молодых без проволочки поженили. Поэтому родившийся через семь месяцев мальчик вполне мог рассчитывать на папу.
Так оно и было бы, но подошло время кубинскому парню выпускаться, и тут вдруг выяснилось, что он уже женат, на негритянке. Она ждет его на далеком Острове свободы с двумя малышами в обнимку. Мать до сих пор хранит это фото. Так и расстались супруги. Однако фамилия у матери сохранилась девическая, Мартын. Теперь он Мартын Фидель Хуанович. А между близкими — Федор Иванович. Можно Федя. Окончил военное командное училище связи. Ни дня не служил в войсках по идеологическим соображениям. Лейтенант запаса. Верит в бога и не может в связи с этим брать в руки оружие. Кроме того, не способен быть тираном для солдат. Любит водку, продаваемую в аптеках, но к наркотикам равнодушен. Нигде не работает. Звучало почти как анкета.
Фидель Хуанович закончил повествование. Похоже, он привык рассказывать о собственной судьбе и привычку эту довел до автоматизма, убрав из рассказа все несущественное.
— Значит, ты не наркоман, а любитель выпить… — проговорил он. — И тогда пасся у аптечки лишь для того, чтобы раздобыть себе опохмел. А тот одинокий прохожий? Вы лишь хотели посмотреть, как он умеет плясать.
Лейтенант в запасе молчал. Он был убежден, что ничего плохого прохожему они не сделали бы. Живым тот остался бы. Это точно…
— Что молчишь, Федя? Грабитель ты, оказывается. Сначала ты был курсантом, потом стал бывшим лейтенантом. Теперь созрел, чтобы стать зэком. А ты как думал?
— До этого не дошло бы…
— Не дошло, так доехало… Вы уже подняли руку на человека, и только ствол, железка с дырочкой, остановил вас. — Полковник нервничал. — Но ты все равно внушаешь мне доверие.
Они подкатили наконец к дому-интернату, съехали с асфальтовой дороги на проселочную. Машина скрипела на каждой кочке, но шла вперед. Завала из берез на дороге уже не было — дядя постарался. Машина подошла к дому Егорыча и остановилась.
— Идем, молока выпьешь…
Федя выбрался из машины и направился следом за Михалычем. Они подошли к воротам, однако те оказались закрытыми изнутри. Придется стучать или обходить вокруг дома и перелезать через ограду. Со двора не отвечала даже собака. Сердце у Михалыча трепетало.
Он посмотрел сквозь щель между столбом и воротами: во дворе, повиснув на проволоке, висела лишь собачья цепь. Самой собаки не было. А на сенных дверях красовался внушительных размеров накидной замок.
Они возвратились к машине. Нет никого дома. Если бы с ними расправились бандиты, то не стали бы закрывать после себя двери. А может, они это сделали для того, чтобы оттянуть время и тем самым отвести от себя след?