Чтение онлайн

— Меня тоже не оставляют сомнения в своей правоте, я стараюсь пресекать свои попытки критиковать родителей, все чаще говорю себе «се ля ви», но, сдается мне, что в основном мы правы: мы не виноваты в происходящем в наших семьях и ничем не можем помочь. Нам остается терпеть незаслуженную кару. Рита, ты представляешь, я только на днях поняла, что отец «шпыняет» меня только тогда, когда мы с ним один на один. Почему?

— Наверное, хочет показать всем, что хорошо к тебе относится. Хитрый, — задумчиво сказала Рита. — Может, считает, что только через терпение ты сможешь заслужить его уважение?

— Странное предположение. Через мучения?

Разве ребенок должен страдать, чтобы его полюбили? Глупость какая-то! Как я могу полюбить того, кто меня незаслуженно обижает! — взбунтовалась я.

Рита опять затронула волнующую ее тему:

— Что ты почувствовала, когда узнала, что отец изменяет?

— Сначала удивилась, была обескуражена, буря в душе разразилась. Кавардак поднялся в голове, долго находилась в сильнейшем замешательстве. Директор, учитель! Потом была удручена, подавлена. О жизни стала совсем плохо думать. Один раз услышала, как мать говорила бабушке: «Не вырвать мне гадких мыслей из головы: крепко вцепились, как корни старого дуба. Звезды от ревности из глаз сыплются». Грустно видеть мать в скорбной задумчивости. Жалко ее. Она, в принципе, хорошая женщина. Зачем он ее так?

— Ты обсуждаешь с братом поведение отца?

— Нет, конечно, он же ему родной.

— А с подружками?

— Не намереваюсь выворачиваться перед ними наизнанку и предъявлять свое сокровенное нутро, высвечивать беды, изливать душу или делать еще чего-либо в этом роде! Ты нездешняя, к тому же подруга по несчастью, вот у меня с тобой язык и развязался. И еще с одной детдомовской девочкой, но не на полную катушку как с тобой, — полыхнула я горькими словами.

— Я ненавижу отца. Не могу его простить. Он изверг рода человеческого, душегуб. В моем воображении мера наказания отца растет в соответствии с его поступками...

— Ты о Боге? — удивилась я. — Так он тоже мужчина...

Похоже, до Риты не дошел смысл моей реплики.

— Наверное, моя мама не может быть одновременно нервной с отцом и ласковой со мной, правда?

Робкая надежда засветилась в глазах Риты.

— Конечно, — уверенно подтвердила я, не желая лишать девочку добрых иллюзий.

— Я пыталась проще смотреть на жизнь, понять отца. Не получается. Ты грубишь своему отчиму? — поинтересовалась Рита.

— Нет. Я знаю в точности, что тогда на меня все будут злиться. Поэтому так рассудила: не стоит ворошить муравейник. Мне кажется: в некотором роде это разумно, потому что вся семья выигрывает. И в зависимость ни к кому не попадаю, и масла в огонь не подливаю. Это тоже очень важный факт. Как-то неожиданно сделала для себя гениальное по своей простоте открытие: в семье мне лучше помалкивать. Ведь не всякий раз удается правильно распорядиться своим умом. Зачем мне лишние оплеухи по больному самолюбию? Да и вообще предпочитаю держать свои настроения в непроницаемой тайне. Я даже негодую на себя, если не сдерживаюсь.

Один раз в четвертом классе я разозлила отца. Глупая была. Какой-то парень спросил его: «Молодой человек, скажите, пожалуйста, который час?» Отец ответил. А я расхохоталась. Он удивился и спросил, что меня так развеселило. Ну, я и брякнула: «Какой же вы молодой? Седой, лысый». Отец был разъярен моим наивным ответом. Затрясся, лицо красными пятнами пошло. «Мне, — говорит, — только сорок пять!» Я не ожидала такой бурной реакции, потому что на самом деле считала его старым, потрепанным. Выслушала его суровую отповедь и больше глупостей не совершала. Долго

пыталась загладить свою непреднамеренную вину. Не предполагала, что он усмотрит в моих словах издевательство. Тогда еще не понимала, что ущемляю его мужское самолюбие.

— Я огрызаюсь, а когда разозлюсь, долбаю своего отца. Иногда мне кажется, что злить его — ни с чем не сравнимое удовольствие, даже наслаждение.

— Зачем ты так!? — возразила я, почувствовав себя очень неуютно.

— Может, он поймет, как неприятно, когда тебя ругают, и перестанет хамить!

— Зря. Уверена, что ему все нипочем. Только отношения испортишь. Разрабатывай новую стратегию, меняй поведение. Меня так Венька учил, дружок мой школьный. Говорил, что тихой сапой можно большего добиться. Но я не обостряю отношений потому, что мать жалею. Знаю: отец позже на ней все равно отыграется. И бабушка просит меня, не держать на него обиды, прощать безразличие, — решительно возразила я. — У меня есть друг, — учительница литературы в старших классах. Когда мне очень плохо, я обращаюсь к ней за советом. Мы с ней на любые темы разговариваем. Рассказать о ней?

Рита ничего не ответила, и я принялась с восторгом заполнять паузу.

«Вот недавно я бежала как встрепанная, Александра Андреевна увидела меня и пригласила к себе. Усадила на лавочку во дворе и так посмотрела, что, кажется, в самую душу заглянула.

— Почему такая взволнованная? — спрашивает.

— Пытаюсь разобраться в жизненно важных проблемах, — отвечаю.

— Вечные вопросы потому и называются вечными, что никому не дано разрешить их раз и навсегда, — улыбнулась Александра Андреевна.

Мы долго беседовали. Я спрашивала ее обо всем, что меня тревожило, и она как будто открывала передо мной занавес жизни.

— Почему Иван Стефанович говорит, будто я не чувствую то, что описываю в сочинениях? Я ничего не выдумываю. И мысли, и слова мои. Фразы сами на бумагу плывут. Сам не помнит, какой был в детстве, а утверждает, что в четырнадцать лет невозможно думать по-взрослому. Но я-то думаю! Я что, в угоду ему нарочно должна сюсюкать как малышка? Он считает, что дошкольник вообще не умеет рассуждать, но я помню свои размышления в четыре года! — сердито сопела я.

— У него детство было безоблачное. Гонял себе с друзьями по полям и лесам. О чем можно думать и переживать, когда и родители, и старики без ума от единственного чада? Счастливчиком рос. Беды и ответственность вынуждают взрослеть. Его война заставила за ум взяться, — раздумчиво ответила Александра Андреевна.

А я продолжала ее донимать.

— Вот читаю «Войну и мир» Толстого, и не могу понять... — опять страстно пустилась я в атаку...

— Рано тебе творчество Толстого изучать, — засмеялась она.

А я ей:

— Знаю, что рано. Но я не могу ответить себе даже на самые простые вопросы. Я плакала навзрыд над гибелью сына Ростовых. Мне казалось: он до конца не осознавал, что может погибнуть, потому что находился во власти восторженного предвкушения героического поступка. Бесчеловечно было посылать такого юного на смерть. Как родители могли отпустить его на войну? Нет, я знаю: патриотизм, Родина! Я сама в любой момент первая побегу защищать свою страну. Мне проще: нечего терять, кроме своей жизни. Но родители должны была втолковать сыну, чтобы он вел себя разумно. Пропасть по-глупому даже из патриотических чувств — не геройство. Он даже не успел вступить в бой!