Надежда
Шрифт:
— Нам тоже надо стараться быть снисходительней. Я маму понимаю и жалею, — мягко объяснила Альбина.
— А я — бабушку.
— А маму?
— Не понимаю ее. Для меня наши взаимоотношения — тайна за семью печатями.
— Бывает...
Какая-то тоскливая нотка послышалась в многозначном вздохе подруги.
— Мама у меня образованная, умная, в институте преподает, но не понимает меня. Мне хочется в будущем мир повидать, горизонты свои расширить, настоящую свободу почувствовать, а она рисует мне простую картину жизни: вуз, удачное замужество, хорошая работа. Ни какой романтики, полета фантазии, восторга! — страстно
— При теперешней скромной жизни твоя мать не представляет ничего более прекрасного, чем нормальная спокойная жизнь. Это предел ее мечтаний, потолок, которого ей не удалось достичь. Она в тебе хочет воплотить свои мечты. А у тебя они совсем другие, потому что твоя жизнь иная, легче. Ты уверенней себя чувствуешь. Я попала в точку? Впрочем, допускаю, что у твоей матери другое мнение на этот счет, — добавила я.
— Она все работает, работает... Мне хочется, чтобы она все бросила и поговорила со мной по душам. Может, мы бы поняли друг друга... — продолжала подруга, не обращая внимания на мои веские, как мне казалось, доводы.
— А ты сама к ней подойди.
— Пыталась, но все ее мысли заняты заботами. Не понимает она меня. Мне хочется одно, но особенное платье, а она покупает два сереньких, практичных, чтобы надолго хватило. Я хочу парусным спортом заняться. Командует там Амин Валиевич Галиев. Удивительный человек, всю жизнь детям посвятил. Он выбрал спорт как форму воспитания с единственной целью: улучшить физическое здоровье детей, а по сути дела, отстаивает и прививает духовное. А мама боится, что со мной может случиться что-либо плохое, и не советует ходить в его клуб. А я слушаюсь. Я всегда слушаюсь и переживаю. Не хватает у меня воли настоять на своем. Я быстро смиряюсь под ее строгим властным взглядом. А раздражение накапливается, — вздохнула Альбина.
— Для меня проблема взаимоотношений с родителями нестерпимо болезненна. Не хочу ее развивать. Боюсь, выведет меня из равновесия, — чистосердечно призналась я, мучительно подыскивая новую тему для разговора. Но ничего не нашла лучшего как спросить:
— Аля, почему у вас ребята курят?
— Подруга почувствовала укор совести и, быстро справившись с грустным настроением, объяснила деловито:
— Компания приучает. Начинается как игра, потом привычка появляется. И к тому же, представляешь, какой большой секрет от родителей! Чувствуешь в себе что-то особенное, важное, взрослое.
— А ты пробовала? — неожиданно вырвалось у меня.
— Да. Не понравилось, — откровенно ответила Альбина.
Тогда я тоже сказала без утайки:
— У меня от курения не появилось отрицательных эмоций. Я тоже почувствовала себя взрослой, узнавшей больше, чем мои подруги. Вот, мол, я какая, не то, что вы! Но только в первый момент. А потом, как подумала, что дурость все это, и желание пропало. Стыдно стало, что уподобилась тем, кого не уважаю. Знаешь, как я дразню наших курильщиков? Говорю им, что без соски не могут дня прожить. Их задевает за живое.
— Знаешь, мне теперь тоже иногда бывает стыдно за наши детские игры. Помню, маленькими сидим с подружкой на каштане и кричим: «Дядя, который час?» Он оглянется, а мы плюнем. А ведь тогда нам было весело! Еще в крапиву лазили. Нам казалось, что чем больше узнаем плохого, тем меньше будем бояться. Мы так себя развлекали и воспитывали, — с иронией и грустью вспомнила Альбина.
— Я сама в городе по улицам гоняла, как
— А еще мы издевались над чужими. Догоним девчонку и идем за нею. Дразним, обзываем, грубо шутим.
— Зачем? — удивленно вытаращила я глаза.
Выражение недоумения не сходило с моего лица.
— Традиция у нас была такая. Жить учили, к взрослости приучали.
— Я бы так не смогла. Мне же неприятно, когда меня оскорбляют и унижают, значит, и другим тоже! Что вы при этом чувствовали? — спросила я, начиная раздражаться.
— Чувствовали, что мы умнее, сильнее других. Может быть даже героями, личностями себя ощущали. Великодушно проявляли дружескую отвагу. Нас раздирали вопиющие противоречия, мы сомневались, что человек добр по своей природе... находились в состоянии судорожных беспорядочных метаний, хвастливо симулировали самоуверенность, ну и всякое такое теперь не суть важное. А когда дело оборачивалось неожиданной стороной, хотели, чтобы нас боялись и не трогали. Если кто обижал, старались без запаздывания и отхлестать». «Не важно, пользуемся мы молотком или нет, но когда подруги знают, что он у нас есть, совсем иначе относятся», — говорили мы и думали, что за такое можно простить.
Нас ведь также обижали. Мы эти правила безоговорочно приняли и больше ни с кем не церемонились, не разводили сентиментальность, ловили любой шанс, чтобы развлечься. Не обнаруживали ни тени желания быть любезными или хотя бы вежливыми. Нравились себе такими. В голову не приходило, что ведем себя отвратительно. Главное, мы считали, что от своих шалостей хуже не становимся и защищались любимой фразой: «Грязь не липнет к лотосу». Со своей «кочки» зрения мы были невозможно счастливы. Эйфория глупости! Мы надменно заблуждались, были наглыми от застенчивости, беспричинно веселыми от беззаботности и шальной нерастраченной энергии. Она бурлила и пенилась в нас подобно волнам, разбивающимся о прибрежные скалы.
Нам надоедало обыденное существование, достала пресная жизнь, томила жажда новизны, подталкивали тайны опасной, завораживающей неопределенности, увлекательные, загадочные интриги, и мы ломились напрямик, бросались очертя голову по поводу и без повода в любые предприятия, сладко замирая в предвкушении чего-то особенного. Эти чувства владели нами безраздельно. Нам нравилось, когда жизнь выходила из накатанной колеи... Нам не хватало остроты впечатлений.
Поветрие какое-то было. Будто с ума все сходили. Любопытство побеждало все разумные соображения. Да и не много их было, этих трезвых, серьезных мыслей. Потом повзрослели, поняли, как гадко вели себя. Истинное положение вещей не сразу находишь под романтическим покровом, всего не поймешь, не предусмотришь, — натянуто улыбнулась Альбина.
В ожидании осуждения ее глаза так и впились в меня.
— Ну, что ты, в самом деле, не переживай, все прошло! — сочувственно воскликнула я, подсознательно отвергая для себя саму возможность такого поведения.
Такой странный, незнакомый, непонятный взгляд на жизнь озадачивал меня, тревожил, пугал.
Альбина добавила чуть виновато:
— Понимаешь, мы праздники себе устраивали. Ты же не станешь отрицать, что праздник — это вырывание из обыденности. Если сам себе не создашь настроение, то никакой балаган его не улучшит. Так говорит мой сосед по квартире. А он — квинтэссенция интеллигентности!