Чтение онлайн

— Ясно, — я потерла подбородок и огласила свой приговор: — Ты уплатишь долг ростовщику, — три монеты из моего кармана перекочевали в тяжелую мозолистую руку рабочего. — И, — добавилась еще одна монета поменьше достоинством (не халява, а стимул к действию), — так работать станешь, чтоб ребятишек твоих больше у ворот попрошайничающими никто не видел. Хорошо еще если женишься на какой-нибудь бабе, но только чтоб их любила. Если выбирать будешь, у детей спросишь, как она им, и если не по нраву придется, другую искать станешь.

Мужик,

не веря глазам своим, смотрел на монеты в ладони, открывал и закрывал рот, словно сказать чего-то хотел, а голос потерял.

— Так в уплату долга за исцеление ты поступить обязан! — подтвердила я перспективный план и, взмахнув резинкой карандаша по настенной руне Кано, погрузила комнату в прежние сумерки.

Пока семейство не очухалось, мы спешно выбрались из убогого жилища и зашагали по улице. Но не успели пройти и десятка шагов, как нас настиг встрепанный как воробышек и бесконечно счастливый Оль.

— Тетенька магева, спасибо большое! — выпалил мальчишка. — Мы все-все сделаем, как вы велели! Вы на тятю не сердитесь, что он молчал!..

— Я ни на кого не сержусь, Оль, — оборвала я извинения несколько встревоженного перспективой немилости от магевы, ребенка. — Просто в вашем доме мне делать и говорить больше нечего. Дальше сами справитесь. Прощай!

Мы с Лаксом ускорили шаг, пока нас снова не кинулись догонять, дабы принести никому ненужные извинения или, того хуже, пытаться поблагодарить.

— Эй, Оса, а ты уверена, что ты магева? — хмыкнул вор.

— Нет, — сразу откликнулась я, — это вы все меня магевой зовете, ну я и не стала спорить, хотя волшебница или колдунья мне больше нравится. А что? Где я прокололась?

— Ведешь себя как сошедшая к людям богиня. Исцеляешь, деньгами одариваешь, — уличил меня приятель.

— Не, богиней быть не хочу, — немного подумав, решила я, пользуясь опытом, извлеченным из экскурсии по храмовому кварталу. — Раз-другой кому-то помочь одно дело, а постоянно день за днем этим заниматься, к тому же, если учесть, что боги — создания бессмертные, вообще взвоешь и начнешь головой о стенки долбиться. Знаешь, я даже думаю, что плохие боги это те, которые раньше были хорошими, но устали от работы и пустились во все тяжкие!

Лакс, более менее попривыкший к парадоксальности моих высказываний, фыркнул, а я продолжила:

— А насчет денег… Чего жмотничать? Легко пришли, легко ушли. Мы ведь едва ли сотую часть того, что от Изара получили, сегодня потратили. Если деньги копить и беречь, они перестают прибавляться, а как на что-нибудь начнешь спускать, так они к тебе сами стремиться начнут.

— А кончатся, мы еще поищем!? — с энтузиазмом предложил Фаль, которому очень понравились занятия черной археологией.

Нет, все-таки сильф еще форменный ребенок, все в детстве этой страстью болеют.

— Накопаем, — подтвердила я и спросила у Лакса: — Эй, рыжий, мне кажется, или ты нас куда-то в другую сторону ведешь?

— В другую, — подтвердил

вор. — Нам лучше через веселый квартал дорогу срезать. Быстрее будет, чище и безопаснее. Чего-то мурашки у меня по спине бегают.

— Ну если мурашки, — уважительно протянула я, так ничего и не поняв. — Ладно, веди. Но не обижайся, если к нам будут приставать, я скажу, что уже сняла тебя на всю ночь!

Лакс поперхнулся от неожиданности, а потом все-таки весело расхохотался, хлопнув себя по бедру:

— Идет!

Молодец, не обиделся! Люблю вот таких, легких на подъем, смеющихся моим подчас весьма ядовитым шуточкам ребят!

Веселый квартал начался резко, секунду назад я видела мрачные жмущиеся друг к другу домишки Куриной Гузки и обоняла запах помойки, а вот повеяло терпким соцветием чего-то среднего между вонью и смесью ароматов духов, вина и жратвы (мясного, жареного и местами пригорелого), стало заметно светлее от пестрого набора фонарей и свечей в окнах. Нахлынули звуки: женский смех, мужской гогот, чей-то плач, темпераментная перебранка, пьяная, но очень прочувствованная песня о короткой юбчонке какой-то веселой девчонки…

Мостовая стала заметно чище и дома крупнее, в два-три этажа, камень, широкие двери, окна, открытые веранды, балконы, с которых, зазывая клиентов, свешивались ярко раскрашенные, броско одетые, вернее раздетые, девицы и парни. Здесь царил вечный карнавал красок. Пестрая, яркая и веселая выплескивалась на улицы Ночь, может быть, и искусственно веселая. Но кто в ночной темени, придя сюда в поисках удовольствий, будет разбирать этакие нюансы? Фаль вот весь рассиялся и порхал вокруг нас так резво, словно пытался успеть рассмотреть каждую деталь веселого квартала. Ну, конечно, сильфу было безумно любопытно, ведь он никогда не видал борделей. Я-то хоть кино смотрела и книжки читала, а и то едва удерживалась, чтоб клювом не щелкать.

Двигались мы довольно быстро, не столько даже потому, что торопились, сколько чтобы избежать настойчивых нескромных предложений, и так сыпавшихся в изрядном изобилии. Пока нам удавалось отмахиваться и отшучиваться без проблем. Лакса, кстати, в веселом квартале знали неплохо. Время от времени какая-нибудь шлюха (не в оскорбление, но, обозначая профессию, будет сказано), а то и две-три, вешались моему приятелю на шею, чтобы залепить ему сочный поцелуй и лукаво спросить, когда же он, мерзавец, придет их навестить?

Лакс делал вид, что ему неудобно от такой популярности, но по поблескивающим глазам и самодовольной ухмылочке, я замечала, парень собой весьма гордится. Все-таки мужики неисправимые павлины!

— Ты не сердишься? — улучил он минутку, чтобы бросить вопрос.

— С чего бы? — мило улыбнулась я приятелю. — Они ведь нас не задерживают. Наоборот, интересно, я никогда раньше столько шлюх сразу вблизи не видела.

— А? Ага, — кивнул мне Лакс и отвернулся, кажется, капельку разочарованный.