На троне в Блабоне
Шрифт:
Он смотрел в преданные, полные слез глаза, понимал ее боль и испытывал к ней жалость. Однако ему казалось, что он взирает из невероятной дали на давно известную, уже много раз происходившую сцену.
— Если я постигну силу таинства, высшую истину, то вернусь, чтобы поделиться ею с тобой.
Красноватые отблески вспыхнули на стене. Это пробуждался новый день, который должен был стать днем рождения.
Он вышел на тропинку и направился в горы. Они возвышались темные, неприветливые, из взлохмаченной зелени вздымались скалистые хребты, медленно окутываясь белесым туманом.
Дойдя до перевала, он обернулся еще раз. Там, внизу, белел город, словно выпавший
Неделю спустя он встретил йога. Это был Вина Матхотра, сухой старик с выпуклым лбом, какой иногда можно увидеть у рахитичных детей. Седеющие пряди волос спускались ему на плечи, большие черные глаза отражали мир, но не позволяли его страстям проникнуть внутрь. Он сидел в нише скалы, скрестив ноги, с заложенными высоко стопами, с вознесенными руками, словно принимал невидимое подношение.
Чакраварти сел в сторонке от окружавших старика учеников, ожидая, пока йог соизволит его заметить.
— Ты жаждешь познания… Хорошо, я назначу тебе испытание. Первое: ты должен овладеть своим телом, ты, а не оно, будешь ему приказывать. Оно будет кричать и умолять, но ты заставишь его умолкнуть. Только тогда ты увидишь себя.
И купец стал усердно изучать йогу. Он учился простым вещам: искусству правильно дышать, воспринимать силу света. Гимнастические упражнения, горсть чистого риса, фрукты и родниковая вода сделали его худым, но мускулы у него окрепли. Часами просиживал он в определенных позах или так размахивал бамбуковой палкой с привязанным к ней камнем, что спина стыла от пота, охлаждаемого дуновением плывущего с гор ветра.
В нем пробудилось неукротимое, почти гневное желание сравняться с другими учениками. Он завидовал им, мучил свое тело и дух, временами его охватывала глубокая грусть, и тогда он чувствовал себя как человек, блуждающий во мраке.
А ученики учились вспоминать свои прежние воплощения и пытались прозреть свое будущее, погружались в лотосовую реку, а похожие на статуи тела их у скалистой стены оставались часами недвижимы. Однажды вечером он был свидетелем того, как из-за стены полуразвалившейся святыни, мягко ступая, вышла тигрица; гортанно мурлыкая, она царапнула когтями утоптанную землю, но ни один из йогов даже не шелохнулся, и тигрица, словно струсив, удалилась, колючий кустарник и высокая трава сомкнулись за ней.
Одним из простейших упражнений, опытом рассредоточения и объединения себя в одно целое, была способность проникать сквозь стены.
— Это всего лишь камень и кирпич, его долбит вода и разрушает ветер. Вы же несокрушимы. Эта стена не может быть для вас преградой, ваша вера могущественна, вы должны обрести твердую уверенность, что сумеете проникнуть сквозь стену… Вы должны просто не замечать ее, она не является препятствием для вашего духа, — говорил ученикам Вина Матхотра и шел прямо на оплетенные плющом и поросшие мокрым мхом камни. И стена не осмеливалась его остановить.
Ученики робко следовали его примеру и один за другим, словно вода через сито, просеивались сквозь камни и кирпичи, чтобы на другой стороне снова стать собой и славить наставника.
Чакраварти ринулся на стену, как на противника, он шагал уверенно, а когда почувствовал бьющий от камней холод, ощутил всем телом несокрушимое упорство, цепкое нежелание, тяжесть, ударил плечом, царапал ногтями… Но стена презрительно оттолкнула его.
— Ты все еще слабее ее, —
И Чакраварти удалился, чтобы терпеливо принудить свое тело, как испуганного коня, совершить прыжок в неизвестное, едва ощутимое, но доступное другим ученикам.
Он не заметил, как миновала осень, а затем и зима. Уже год, как он покинул дом, о котором вспоминал редко. Зато он часто видел его во сне, видел свое ложе, простыни, подушки, столы, заставленные вазами и корзинками с фруктами. Он чувствовал острый вкус кэрри, дразнящий запах кореньев, даже липкий соус на пальцах, которыми он брал рис, казался ему необыкновенно приятным. Какой прекрасной, достойной любви и ласки была его жена! А дети? Ему мерещилось, будто он слышит их голоса, и еще долго после пробуждения, смахнув со щеки крупную слезу, он чувствовал тепло их ручонок, обнимающих его за шею.
Холодом тянуло от влажных скал, острые камешки покалывали спину, мышцы болели от неустанных упражнений, а вода, которой он полоскал рот, горло и нос, только усиливала щемящий голод.
И неожиданно пред ним представало все принадлежавшее ему богатство, оплакивая его, как покинутая прислуга… Какой смысл в отречении от удобств и богатства, если он получил их от богов? А может, это был жест неразумного вызова и гордыни?
Супруга его Савитри по-прежнему вела торговлю чаем. Видя ее одинокой и покинутой, купцы старались завоевать ее расположение, снискать благосклонность, а быть может, и получить руку. Сделки с нею были выгодны, ибо давать ей серебро — все равно что умножать собственное состояние, которое достанется в качестве приданого. Однако она не подавала поклонникам надежд, но и не прогоняла их, она говорила: "Мой муж покинул меня, дайте мне возможность еще подождать его…" Савитри занималась воспитанием детей. Рассказывала им о достоинствах отца так, что дети еще сильнее любили того, кто отсутствовал…
Возвращавшиеся из Лхасы купцы приносили с собой неясные слухи: якобы где-то в глубине джунглей, на пустынном склоне гор, ее муж стал одним из любимых учеников Совершенного.
Часто, выходя из дому, она всматривалась в диск луны, висевший над горами. Муж казался ей столь же холодным и неуловимым. В слезах возвращалась она на ложе и припоминала, в поисках своей вины, каждый прожитый с ним день.
"Если бы я умела любить сильнее, он, наверное, не бросил бы меня…" И не позволяла слугам запирать двери на засов. Они всегда были открыты в ожидании того, кто вернется.
В то утро после многочисленных упражнений дыхания Нирендра Чакраварти вдруг почувствовал себя словно бы искрой, готовой вот-вот вспыхнуть, ему показалось, что он сильнее всего на свете, а испытание со стеной представилось до смешного легким. "Как она может преградить мне путь, если я вижу ее насквозь и могу вознестись над вершинами Гималаев, к звездам…" Он сделал несколько шагов, и вот он сам, его живая сущность, грезилось ему, проникает сквозь мертвый камень, словно луч света, разрезающий полоску тени. Он оглянулся… Стена была уже позади. Однако это не вызвало у него ни радости, ни удивления. Он попросту признал этот фокус недостойным ищущего правды. И дух его отрешился от телесной оболочки, он глубоко задумался, странствуя в прошлом, достигая предыдущих воплощений.