На троне в Блабоне
Шрифт:
Нависая над скалистым обрывом, над городом возносилась пагода, ее рогатые крыши, облитые золотом, пылали в лучах солнца. За алтарем помещались врата, ведущие в бездну. Оттуда вырывалось жаркое дыхание и шел запах серы, а если напрячь слух, то услышишь и отголоски: крики и стенания давно умерших людей.
Из этого подземелья раз в году вырывались демоны и вступали в монахов, изможденных тридцатилетним постом и умерщвлением плоти. Распахивались бронзовые двери храма. Выбегали бесноватые, валились на мостовую. Они опрокидывали прилавки и, ползая по плодам, изрыгали пророчества, а иные вступали в женщин, которые зачинали в тот же день. Так рождались ученые,
Чень Ю не страшился подступиться к бесноватым со своей настойчивой мольбой об исполнении желания. Слишком долго он ждал.
Однако наука посеяла в душе сомнение, он боялся, что, поддавшись суеверию, станет посмешищем. А если товарищи поиздевались над ним? Может, все, что говорится о всесильном прикосновении бесноватых, не более чем выдумка стариков и поэтов — тех, кто сам неспособен к деянию?.. Для них Тянь Лун жонглирует пылающим солнцем, а чешуя его издает музыку, они слышат в ней шорох мелькающих пейзажей.
— Угомонись и спи, — бормотал юноша, дергая себя за расплетенные волосы, — ты будешь одним из многих, листиком среди листиков, и имя тебе будет — безымянный.
Вновь день начнется криком водовоза, семенящими шажками хромой матери, воркотней старой служанки, шуршанием веера из пальмовых листьев — мелькая перед глиняной топкой, будет он раздувать древесные угли, пока чад не возвестит о начале завтрака. А за окном гортанным голосом поощряет своих учеников учитель фехтования, стучат сабли-палки, топочут соседские мальчишки, что-то булькает в канаве для нечистот — это крестьяне черпают жижу в деревянные короба, а потом продают жителям со скидкой овощи, разбросанные пучками по плитам двора. Нет, нет! Сегодня он должен переступить грань повседневности! Сегодня он мужественно шагнет навстречу провидению!
Луна, словно измываясь, катила свой набрякший лик среди эвкалиптов. Верхний угол пагоды с закругленной крышей ярче проступил в ее мерцании, похожий на нос джонки в тумане.
— Пора! — буркнул юноша. Он надел туфли. Туже затянул пояс халата. Прополоскал рог, фыркнул водой в ладони и пригладил волосы на висках.
С фонарем на бамбуковом шесте он двинулся в сторону храма. Кривые улочки, разматываясь улиткой, вели его на взгорье. В танцующем свете фонаря вместе с тенями разбегались в стороны шелудивые собаки, рывшиеся в грудах отбросов, нагроможденных перед наглухо закрытыми красными воротами домов.
Небо стало выше и светлее. Он прибавил шагу.
Перед храмом стояли толпой нищие, жаждавшие чуда. Он оттолкнул женщину, надеявшуюся прикосновением бесноватого оживить свое бесплодное лоно. Смело переступил через наполовину объеденные проказой ноги человека, которого привезли сюда на низкой тележке. Светало. Он задул свой фонарь. Коснулся покрытых изображениями драконов бронзовых
— Богов не интересует наша судьба, — пробормотал юноша. — И правильно. Кто мы, смертные, в сущности, для них? Наши радости и страдания — изменчивая игра облаков, рябь на воде… Но Ты, Гуань Линь [8] , Милостивая Госпожа, два Твоих знака полны смысла. О Взирающая с Горы, о Ловящая Голоса, дай мне, чего я прошу, о чем умоляю…
8
Вероятно, имеется в виду Гуань Инь, буддистская святая, несущая милосердие и покровительствующая страждущим.
Небо стремительно накалялось. Месяц, побелев, прыгнул вбок, как оторвавшийся кусок воздушного змея. Рассвело.
Юноша задрожал. Из глубины храма доносились крики одержимых. Все громче стук деревянных сандалий. Все ближе. Под руками безумных дрогнули створки. Флейтами запели дверные петли.
На фоне белеющего неба появились две тощих руки монаха с раскоряченными пальцами. Он стоял запрокинув голову. Закатившиеся, с отсутствующим зрачком, слепые, как у статуи, глаза глядели в пустую, отмытую голубизну.
Снизу, по ступеням, преграждая ему путь, ползли прокаженные, карабкались больные. Их завывания взмывали из тени храма.
Не успел бесноватый выскочить на улицу, как юноша подбежал к нему, вцепился в изодранное одеяние. Пав на колени, крикнул:
— О совершенный! Выслушай меня!
Монах повернулся к нему бритой головой.
— Чего тебе надо? — буркнул он гневно.
— Сделай так, чтобы мне гнуть шеи сильных! Чтоб сверкать лезвием над их головами! Хочу, чтоб у меня в ладони всегда звякало серебро! Хочу славы!
Лицо одержимого скривилось в горькой усмешке.
— Немало ты просишь, — засмеялся он, — дерзновенный! Но пусть будет так, пусть исполнится… Я дам тебе частицу своего совершенства!
Из глубины храма выбегали другие монахи в распахнутых на груди халатах: трепеща на бегу рукавами, вклинивались прыжками в молящуюся толпу. Хлестали, словно бичом, толстыми четками, валили наземь пинками, рычали, как тигры.
— Я, заключенный в смертную оболочку, не откажусь, конечно, ради тебя от удовольствия, какое мне дано испытать, разбивая это бренное тело о городские стены… Однако все, что исторгнуто из моей утробы, является мною и потому совершенно… Прими это в себя! На! Жри!
Монах вырвал у ближайшего нищего миску из скорлупы кокосового ореха, сунул под халат и передал ее юноше полную плавучего кала.
— Вот исполнение твоих желаний! Вот все твои надежды! Лакай! — рявкнул он, сунув миску в протянутые с мольбой руки.
И помчался по ступеням, словно уносимый бурей, покатился, падая, вниз по кривым улочкам города, отскакивая от глиняных стен домов.
Чень Ю схватил миску, погрузил в экскременты пальцы правой руки, поднес к губам. Смрад.
Исступленный хохот одержимого гудел внизу. Горькое чувство разочарования, отвращение овладели юношей. Содрогнулось его нутро. Он отбросил миску, обрызгав жижей каменные ступени.
Но, катясь, она засверкала в первых лучах солнца, как позолоченная. Юноша посмотрел на руку, пальцы его светились. Что это, испытание веры, что ли?
В задумчивости спустился он в город.
Не прошло и года, как все его желания сбылись. Демоны одаряют нас, чтоб показать, сколь ничтожны наши просьбы. Их милость оборачивается против нас.