Моя девочка
Шрифт:
«Мама, привет. Я могу немного пожить у тебя?» — набираю я эсэмэску.
«Будь уже взрослой, прекрати рассчитывать на меня, я не могу каждый раз вытирать твои сопли. На этот раз у меня все серьезно. Даже не думай опять все испортить. Сейчас нет, нельзя, ни в коем случае, не приезжай», — торопливо и как-то слишком пространно отвечает мама, словно весь день сидела у сотового в ожидании моего эсэмэс.
Так и представляю, как она цокает острыми ноготочками одной руки по столу, рассчитанным движением другой поправляя выбившийся из прически локон
Нельзя сейчас, как и всегда. Неужели когда-то было можно? Что-то я не припомню.
Я падаю обратно на кровать, тру пяткой о простыню, нещадно портя хорошую вещь. Кровь почти не течет, жить буду.
В моей жизни были плохие времена и до этого, но ничто не может сравниться с сегодняшним опустошением.
Вечером я заснула как убитая, но проснулась часа в два, прожила всю эту сцену заново, захлебываясь в слезах, да так и провела большую часть ночи, то засыпая, то просыпаясь.
Постоянно терзала телефон, надеясь, что у меня будет сообщение, пропущенный звонок, все что угодно, что покажет, что я была для Филиппа чем-то большим, чем «его маленький грязный секрет».
Думала о том, что мы не должны были причинять Лизе столько боли. Так не должно было случиться.
Думала, что надо было признаться раньше. Но что я могла сказать ей? Если даже сам господин Крутой, мать его, гребаный папочка, не подтвердил того, что мы пара. Что мы не просто трахаемся, что…
О том, что мы просто трахаемся, Лизе действительно лучше было бы не знать. Но я же думала, я была почти уверена, что Фил испытывает те же чувства, что и я к нему.
Как же я ошибалась!
Когда я решаю, что во мне не осталось ни слезинки, слезы текут по-новой.
Если Филу я не звонила и не писала, то для Лизы я оставила кучу сообщений, чтобы она перезвонила мне, выслушала меня и мои объяснения. Даже наговорила кучу аудиосообщений, но все их стерла. Даже набрала номер, но тут же сбросила его.
Все мои сообщения остались без ответа. Что же, надо смириться с тем, что Лиза искренне ненавидит меня. Конечно, у нее есть на это полное право. Когда я почти всерьез призналась ей, что фанатею от взрослых, состоявшихся мужчин, она тоже в шутку взяла с меня обещание не трогать ее отца.
Это напрочь вылетело у меня из головы. Вот почему она злится. И еще из-за собственной матери. Все наши беды и ошибки — из-за наших матерей.
Я нарушила слово, ее отец нарушил слово. Два ее самых близких человека подло обманули ее.
Но я уверена, я почти уверена в том, что если бы она поняла, что мы любим друг друга, она простила бы нам обман.
А сейчас это и правда навсегда останется как «маленький грязный секрет». И Лиза ощущает себя так, словно мы двое отхлестали ее по лицу грязными тряпками.
Хватит уже ковыряться в собственных ранах! Но мысли все крутятся и крутятся в голове.
На улице все померкло, хотя вроде бы еще не так поздно. Заморосил мелкий дождь, потом громыхнула молния и застучал уже настоящий ливень. Зашумела вода, струями потекла
Да, ведь говорят, что студенчество — прекрасная пора. Что-то я пока не заметила. Может, потому что я потерялась. Я совершенно не знаю, куда мне идти и что делать дальше. Мне надо съехать прямо сейчас. Но я еле стою.
Или что, подождать, пока Лиза вернется, чтобы собственноручно выцарапать мне глаза?
Может, и правда пофиг это образование? Кому оно нужно? Чтобы встречаться с Лизой? И что? Всякий раз избегать ее и мыслей об ее отце?
Да пропади оно все пропадом. Я для Филиппа — игрушка. Иг-руш-ка.
Правда очень тяжелая пилюля, и я давлюсь этой реальностью. Он действительно не хочет от меня ничего, кроме моего тела.
Я бью подушку. Мне стыдно и больно, и все больнее. Да что я о себе возомнила? Как я позволила своей фантазии зайти так далеко? Зачем я позволила своему разуму создать этот идеальный мир, в котором мы действительно были семьей? Где Лиза приняла нас вместе со всем остальным миром. Где мы жили бы вместе долго и счастливо, и самое грязное, что мы делали, стало бы самым чистым, освещенным нашей любовью.
Так чертовски глупо все вышло. Я такая же, как моя мать!
«Шлюха, шлюха, долбаная шлюха!» — звенит в моей голове голос Лизы.
Моя голова сейчас просто лопнет от боли.
Я снова плачу в подушку, ненавидя того человека, которым я стала.
Как я могла даже подумать, что Лиза примет это? Ради бога, я трахала ее отца!
Я шлюха, да, шлюха. Я плачу уже из-за того, что сделала все неправильно, и из-за того бардака, который я уже не могу исправить.
Когда слезы больше не проливаются, я немного успокаиваюсь. Я не смиряюсь, но попытаюсь жить со всем случившимся. Что-то решить для себя и для других. Голову не хочется отрывать от подушки. Но ради Лизы надо вставать и идти…
Если и есть что-то, что я могу сделать для Лизы, так это уйти из комнаты, когда она вернется в общежитие.
Я понятия не имею, куда я пойду, но пока закидываю в сумку любимый толстый свитер, пару футболок, чтобы хватило на ближайшее время, пока не решу, что мне делать и как жить дальше.
Паспорт, кошелек, проездной, студенческий билет. Пересчитываю деньги, смотрю баланс карты на телефоне.
Какая же я молодец, что была такой экономной! Ничего себе не покупала, да и зачем? Сейчас тем более незачем.
Ну что же, на первое время хватит. Наверное. В конце концов, мыть полы можно и без вышки.
Я думаю о том, что бы сказала моя мама, если бы узнала обо всем. Ее голос звенит в моем ухе, как надтреснутый колокольчик.
— Я же тебе говорила, ты портишь все, до чего дотрагиваешься, — со вздохом, с толикой иронии. — Ты шлюха, притягивающая мужчин. Этот всего лишь не стал исключением.
Мне больно жить, мне даже дышать больно. Я мотаю головой, теперь пытаясь вытрясти из нее голос матери. Получается плохо.