Чтение онлайн

Алиса похлопала его по руке:

— Ты у меня шалун, — и повернулась к Агнес: — Он такой насмешник.

Агнес не обратила внимания на эти слова и еще раз вежливо попрощалась.

Он помог ей сесть в двуколку, потом забросил назад бумажный мешок, который вынес с собой из дома, при этом скинув с кожаного сиденья пакет с коричневой шляпкой. Взявшись за вожжи, Агнес обернулась к нему. Их глаза встретились.

— Извините, — сказал он, потянувшись назад, чтобы засунуть шляпку обратно в пакет.

Только, когда лошадь

тронулась и они подъехали к дому Паркинов, он понял, что за ними наблюдают — у ворот стояла Нэнси, и он хорошо видел выражение ее лица, казалось, она состарилась на несколько лет. Он сидел с другой стороны коляски, но, проезжая мимо нее, слегка наклонился в сторону Агнес за ее спиной и подчеркнутым жестом притронулся к козырьку шапки. Потом выпрямился и застыл с усмешкой на лице.

Он понимал, что глупее вещи не придумать, но не мог отказать себе в этом, особенно после того, что случилось вечером первого дня Нового года, когда Нэнси подослала к ним мать — объясняться.

От Агнес не ускользнуло скрытое значение его жеста. Прощаясь с тетей, он упомянул какую-то Нэнси. В таком случае, это и есть упомянутая им персона. Не сподобился ли он утешать еще и ее? Что за глупость она сделала, пригласив ехать домой вместе. Что, если их видели? А их, конечно, видели! Впрочем, он своего рода грум, конюх, так что ничего страшного.

Они проехали молча почти милю, и он все-таки сказал:

— Это было глупо, я знаю. Надеюсь, вы не слишком обиделись на меня за тот случай?

Она не спросила: «О чем это вы?» или, как нужно было бы выразиться более точно, согласно ее настроению: «На что вы намекаете?»

И он продолжил виновато объясняться.

— У нее поганый язык, у этой девицы, ей ничего не стоит опорочить человека. Был случай, когда я сказал ей прямо, что о ней думаю.

Почему она ничего не сказала на это? А что она могла сказать, не выдав своего особого интереса и не дав ему козыря в руки? О боже! Сидевшее в ней противоречие во весь голос кричало: «Да он не возьмет у тебя того, чего ты ему не дашь».

Снова они ехали в полном молчании, пока спокойно и своим обычным голосом он не задал вопрос:

— Могу я спросить кое-что?

Не поворачивая к нему головы и глядя прямо перед собой, она промолвила:

— Не представляю, существует ли на свете сила, способная помешать вам высказать то, что вы хотите.

Он ответил ей с ноткой досады:

— Вы ошибаетесь. Я не могу сказать то, что хочу сказать. Я никогда не могу сказать то, что хочу. А когда я считаю, что не буду говорить, то по-иному не будет, я ничего не скажу. Но сейчас я просто хотел сказать одну-единственную вещь: какая на вас красивая шляпка!

Она быстро замигала, почувствовав себя провинившейся школьницей. Почему она вечно создает из ничего проблемы?

— Спасибо, — сказал она, — и я так же подумала, когда увидела ее в витрине. Я не могла удержаться.

— Думаю, ни одна женщина

не удержалась бы. Тем более это ваш цвет, очень симпатичный коричневый.

— Коричневый? — Она широко улыбнулась. — Зеленый.

— Зеленый?

— Да.

Она пристально посмотрела на него.

— Какого цвета мое пальто?

Он оглядел пальто от верхней пуговицы, наполовину закрытой маленьким бархатным воротником, до подола, спускавшегося до самых туфель, и ответил:

— Оно тоже коричневое, но другого оттенка.

— Оно голубовато-зеленое. Да вы не различаете цвета!

— Нет, не может быть. Я не различаю цвета.

Они рассмеялись, даже не заметив, что свернули на дорожку, ведущую к дому.

— Вы никогда не задумывались о цвете? — поинтересовалась она.

— Нет, вроде никогда. Все вещи черные или белые, коричневые или серые. Знаете, я почти всю жизнь имел дело с деревом, для меня все стволы деревьев разных оттенков одного, коричневого цвета, а сама древесина белая, но не совсем. Потом были корабли. А железо всегда кажется ржаво-коричневым.

— Как вы думаете, какого цвета цветы на моей шляпке? — Она наклонила голову, чтобы он мог видеть, и он, привстав, поглядел на фетровые цветы.

— Одни вроде бы блекло-белые, не чисто-белые, а другие... не знаю, как назвать... вроде бы голубые.

— Розовые и лиловые.

— Розовые и лиловые?

Они снова рассмеялись.

— И вам не приходило в голову, что вы не различаете цвета, что вы видите их совсем другими, чем они есть на самом деле?

— Ни разу. Никогда не задумывался. Я всегда выбирал черный или коричневый костюм. То же с обувью. Впрочем, ботинки всегда были черными. А вот рубашки, вот рубашки были всегда белыми или того непонятного цвета, который моя мать называла синим, для работы.

— Вы когда-нибудь ходили в художественную галерею?

— Да, конечно, когда был в городе.

— Хорошо, и там вы не замечали разницы? Я хочу сказать, что цвета бывают яркими или даже кричащими.

— Да, думаю, да, но мне не с чем было сравнивать. Мне нравились формы или сюжеты. Во всяком случае, когда вы смотрите кино... все изображения черные или белые. Нет, сравнивать было не с чем. Подумать только, я не различаю цветов. — Он покачал головой. — Всю жизнь прожил с физическим недостатком и даже не подозревал.

Он рассмеялся собственной мысли, словно это была удачная шутка, она тоже улыбнулась, и в этот момент они въехали во двор. Пегги смотрела в окно, увидела их и ужаснулась: «Боже праведный! Дейв был прав. И все ее разговоры о поездке в Ньюкасл — только предлог. И что это такое у нее на голове? Новая шляпка. Да она на себя не похожа, она похожа...» — Она искала подходящее слово, которое лучше всего обозначило, на кого похожа ее хозяйка, а когда нашла, то постаралась скорее забыть, помотав головой, потому что это слово было «распутница».