Морок
Шрифт:
Резкий свет встречных фар полоснул по глазам. Ослепил, урод! Я автоматически сбросил газ, зачем-то щелкнул переключателем. А ведь я тоже не заметил его вовремя и окатил яркими дальними лучами. Следовало прекратить предаваться воспоминаниям и внимательнее следить за дорогой.
Я стал размышлять, как дочке удалось приспособиться к жизни в приюте, среди совершенно чужих взрослых людей и толпы не слишком хорошо воспитанных и вряд ли настроенных церемониться друг с другом ребятишек?! Даже дома, в родной семье, окруженная любовью и заботой,
Дочке годика полтора. Каскад оборочек и рюшечек. Жена принципиально нарядно одевает ее каждый день: пусть, мол, привыкает быть настоящей женщиной. Худенькая мордашка будущей настоящей женщины в ореоле легких льняных завитков выражает мировую скорбь. Кто-то вошел в комнату — она, отвечая на приветствие, улыбается, будто через силу. Старший брат, развалившись на ковре, с упоением потрошит очередную игрушку. На сей раз это крупная и довольно красивая пожарная машина. Я надеялся, что сын поиграет с нею хотя бы неделю, прежде чем предастся любимому занятию — превращать технику в груду покореженных запчастей. Надежды не оправдались. Машина прожила три дня.
Дочка напряженно наблюдает, как под руками старшего брата ярко-красная машина теряет куски и форму. Брови сдвинуты, губы собрались в тонкую ниточку, глаза распахнуты и неподвижны. Никто не догадался вовремя отвлечь ее.
Судорожные всхлипы, переходящие в горькие рыдания.
— Родная, что с тобой?! Успокойся! У тебя что-нибудь болит?
— Ма-си-сля-ма… — Среди судорожных вздохов можно реконструировать фразу, произнесенную непослушным языком: «Машинка сломалась. Бедная!»
— Детка! Тебе-то что? Ты ведь в нее не играла!
— Бедная машинка! Красивая!
— Доченька, она неживая. Ей не больно.
Парень, наконец заметив неладное, отрывается от любимого дела и изучающим взглядом смотрит на сестру. На один миг мне становится не по себе: кажется, сейчас он подойдет к Кэти поближе и из любопытства примется корежить ее, как пожарную машину. Но в следующий момент его благородная физиономия — у мальчика уже сейчас аристократический прямой нос и красивый продолговатый овал лица — сморщивается, белесые брови переламываются домиком, и басовитый рев присоединяется к нежным, уже стихающим всхлипываниям сестрицы. Глянув на брата, та моментально заводится вновь.
— Вот видишь, Пит, твоя сестренка — очень нежная, очень ранимая девочка. Поэтому ты должен заботиться о ней и защищать ее. Понимаешь?
Тонкие солнечные лучи вползают в окно, светят в глаза, мешая мне видеть моих детей. Два настырных луча — по одному в каждый глаз. От них никак не отвертеться!..
На этот раз я заметил встречные фары еще издали и успел подготовиться: убрал дальний свет. Неизвестный водитель ответил любезностью на любезность. Я вновь попытался заставить себя отказаться от просмотра моего сладкого и мучительного фильма. Пристально уставился на дорогу.
Собака небольшой серой тряпочкой лежала у обочины. Ее, должно быть, сбила машина. Жена попросила меня остановить: нельзя ли помочь
— Понятно, в кого у нас дочь такая мать Тереза, — пошутил я, притормаживая, уверенный, что помогать уже некому.
Окрик Джей не остановил Питера, который легко справился с замком и выскочил из машины первым.
Пес был мертвее мертвого; он лежал тут, в пыли, уже не меньше суток.
— Петя, кто разрешил тебе выходить из машины?! Сядь на свое место!
Сын и ухом не повел, будто не слышал — его излюбленная манера уклоняться от родительских требований, если они ему не по душе.
Сын стоял неподвижно и завороженно смотрел на труп животного. Он не оглянулся, ни о чем не спросил: умный мальчик — сам все понял.
— Питер, надо ехать…
— Ладно, оставь его. Пусть уж разглядит, раз так получилось…
Его лицо непроницаемо, только зрачки расплылись, как две черных дыры. Он впервые видит метаморфозу смерти.
Я знал: этот тягостный, пугающий миг когда-нибудь наступит, только не ожидал, что так скоро! Мой сын стоит рядом, в двух шагах, но я не могу догадаться, что творится в его душе. О чем он думает, глядя на мертвую собаку, что чувствует? Я не понимаю. А он не собирается делиться со мной своими чувствами…
Наконец Питер молча развернулся и неспешно направился к машине, где уже сидели, мирно беседуя, его сестра и мать…
Дальше, для контраста, сценка беззаботно веселая. Царевна-несмеяна по имени Кэти заливается хохотом. Редкий кадр!
Когда Кэти смеется не из вежливости — чтобы, не дай бог, никого не обидеть, а от души, она самозабвенно мотает головой из стороны в сторону, подобно жеребенку, как будто не может поверить своей удаче: неужели наконец-то в этом мире случилось что-то по-настоящему веселое?! Ее ореховые глазки в обрамлении светлых ресниц сияют восторгом. Ямочки на щеках и подбородке делают ее фантастически, неправдоподобно похожей на мать.
Резиновая собачка с мягкой, пластичной мордой в ладони Джей строит разнообразные рожи. Жена еще и поясняет происходящее.
— Вот так у нас Петя обижается, когда ею наказывают. «За что?! А что я такого сделал?!»
Камешек в огород сына, который, надувшись, сидит в углу, наказанный за провинность, и искоса наблюдает за происходящим. Ай да собачка! Очень похоже получилось!
— Это папа сердится…
Неужели я бываю таким грозным?
— А это ревушка плачет. «Ой, бедненькая я! Ой, бедные-несчастные все вокруг!» Кто у нас ревушка?
Дочкин смех усиливается. Никогда не подозревал, что трехлетний человек способен посмеяться над самим собой!
— А так мама выглядит вечером, когда вы все ее замучили…
— Мы все? Все?! — оскорбляюсь я.
Жена поднимается с пола. Она размышляет, что бы такое шутливое мне ответить, но я не даю ей додумать. Спрашиваю, раскрыв ее ладонь с игрушкой, которая при ближайшем рассмотрении выглядит несколько потертой: