Чтение онлайн

Со временем с его замкнутостью смирились и коллеги, и зрители. Потом к ней привыкли. Благодаря твердости своей позиции Виктор выиграл битву сравнительно быстро. И вскоре, благодаря ненавязчивому, теплому обаянию его имиджа, в его упрямом молчании нашли достоинство, стали называть «аристократичным». На следующем этапе появились даже подражатели. Виктор очень смеялся, когда об этом узнал.

Своей неприязни к публичности он постоянно находил подкрепления в жизни: много раз, по его наблюдениям, огласка даже самых невинных обстоятельств приводила ее жертв к неприятным

последствиям. После прошлогоднего скандала он вообще стал дуть на воду.

В тот раз обжегся не он лично, но Виктор остро чувствовал свою причастность к делам компании в целом. Тем более что досталось его хорошей знакомой — Бетти Николсен.

Летом прошлого года один грязно-желтый журнал, специализирующийся на скандальных историях про знаменитостей, грубо вторгся в личную жизнь Бетт. В тот раз они перешли рамки законности, так как в ход пошли подслушивающие устройства, подкуп сотрудников и другие элементы шпионажа. Все лежало на поверхности, и тем не менее невероятно трудно было собрать реальные доказательства вины сотрудников журнала. Разбирательство по этому делу тянулось до сих пор, выматывая все нервы Бетт, поскольку ей снова и снова приходилось публично полоскать собственное белье. В той истории для Виктора по сей день оставалось много непонятного и тревожащего.

Бетти скандал обошелся очень дорого: мимолетная интрижка, которая могла ни во что и не перерасти, раздутая желтой прессой, привела к тому, что муж развелся с ней и отсудил у нее дочь. Слава богу, ей еще удалось отстоять право воспитывать сына. Все сотрудники компании, знавшие ее лично, дружно ходили в суд и доказывали, какой она прекрасный, ответственный человек и нежная заботливая мать.

Виктор постоянно примерял эту историю на себя. Ему изредка даже снился одинаковый сон: как будто у него самого были любимые жена и дети, и все эти сокровища он потерял из-за нелепой журнальной публикации.

Виктор несколько дней провалялся в клинике, прежде чем к нему в палату допустили Гарри.

— Какое у тебя впечатление от последней пресс-конференции? — спросил Виктор.

— По поводу «неразменной купюры»?

— Да. Меня интересует твое общее впечатление.

— Хочешь сравнить со своим собственным? Ладно. Ты заметил, как долго она шла?

— Мне она показалась бесконечной, но при моем тогдашнем состоянии это не удивительно.

— Она и была бесконечной. Я имею в виду, что организаторы не собирались прекращать ее по своей инициативе. С нами официально попрощались, только когда ни один из присутствовавших журналистов в течение минуты не задал ни одного вопроса.

— Значит, мне не почудилось.

— Я думаю, они попытались вытащить у нас припрятанные козыри.

— Информацию, которой они сами не располагают, а журналюги вынюхали?

— Ну да.

— И как, удалось? Прозвучало там хоть что-нибудь такое: неожиданное, новое?.. Конечно, это моя задача — содержание, а твоя — картинка, но, честно говоря, я ни черта не соображал. Потом посмотрю полную запись, но ты мне пока от себя скажи.

— В вопросах ничего нового не было: тема обсосана до белых костей. Самым интересным оказался

твой.

— Какой?

— Ну, помнишь, ты спросил, имеет ли купюра, если таковая существует, особые приметы?

— Смутно. А что в вопросе такого уже интересного?

— В этом, извини, ничего. Тут информативным был ответ: да, мол, предположительно, на купюре всегда имеется нетипографским способом сделанная надпись.

— Какая?

— Вот! Сейчас ты задаешь стандартный вопрос, такой у всех присутствовавших вертелся на языке. А тогда ты спросил другое. Помнишь?

— Нет. Не помню. Что?

— Ты спросил: «Каким шрифтом?» Народ рты пораскрывал. А те как ни в чем не бывало: да, мол, данные о содержании и размере надписи противоречивые, а шрифт всегда старинный!

— Ничего себе! Такая жирная примета!

— Толку от нее, как я понял, пока никакого. Тем более что тип шрифта никто определить толком не может: кто видел готические буквы, кто старославянскую вязь и так далее. Но как ты догадался про шрифт, Виктор? Или… то не была догадка?

— Я тебе даю честное слово, Гарри, то была частая случайность, совпадение. Я не располагал никакой информацией!

— Смотри, Виктор, как бы эта случайность не вышла тебе в Москве боком. Там, я думаю, в подобные совпадения не настроены верить, даже, в отличие от меня, под твое честное слово.

— Да… Ну, посмотрим… Кстати, мне скоро позволят смотреть телевизор. Принеси, пожалуйста, полную запись этого действа.

— Хорошо.

— Придется нам взяться за разработку этой темы… Да, Гарри, а почему пресс-конференцию созвали экстренно? Что экстренного произошло? Я, кажется, и это пропустил.

— Ничего ты не пропустил. Никакой срочности не было. «Участились попытки… Провокации… Банки волнуются… Вкладчики нервничают… Надо успокоить общественность…» и тому подобное. Наверняка что-то случилось, но об этом нам так и не сказали. Знаешь, по-моему, ребята здорово развлеклись: им спешно понадобились новые идеи, зацепки — и они устроили бесплатный мозговой штурм с привлечением не самых тупых голов со всего мира.

Виктор слабо улыбнулся.

— Смешно.

«Я чувствовал, что делать там нечего и ходить на это мероприятие незачем!» — подумал он. И вдруг сообразил: «Слушай свое сердце» — вот оно! Вот это о чем!

У нас новости. Да такие, что приятными никак не назовешь. Я почти шутила, когда говорила Земляникиной о возможности своего ухода. Оказалось, как в воду глядела или накаркала. Сегодня после пятиминутки у генерала Игорь собрал сотрудников отдела и сообщил, что нас расформировывают. Совсем. Институт перестанет существовать. Как говорится, ничто не предвещало. «Да невзначай, да как проворно!»

Игорь говорит, это не просто так. Они из-за телевизионщиков так поторопились. Я была права: стыдно нас показывать. Как-то вдруг всем стало очевидно, что мы давно никому не нужны, что никакой от нас пользы. Все прежние достижения Центра наследники давно растащили, исправили и осовременили.