Море Троллей
Шрифт:
Джек крепче стиснул руну. К вящему его изумлению, руна отозвалась: по всему телу разлилось живительное тепло. Он сжал руку Торгиль, усилием воли заставляя тепло перетечь и в нее тоже.
Неожиданно мальчик осознал, что они — отнюдь не пешки в игре, что завершается всеобщей гибелью. Путь норн — не единственный путь. Есть еще Бард, что сидит себе под деревом на Островах блаженных и наигрывает на арфе. Есть женщина с горестным взглядом — та, которую Олаф убил во время шторма. Она, конечно же, на верном пути в Рай, вместе со своей утраченной
«Я служу жизненной силе, — подумал Длеек. — Я не верю в Рагнарек».
Так они и шли, держась за руки, все дальше и дальше — и с каждым новым шагом ледяные стены расступались, и таяли, опадая, шелестящие белые занавеси. В лицо Джеку повеял ласковый ветерок, по дну долинки с журчаньем заструился ручей. По обе его стороны росли кусты малины, тут же зрела сочная голубика. Повсюду алели сладкие жемчужинки горной земляники.
— Мы опять здесь! — воскликнула Торгиль. — Вот, значит, где прячется источник Мимира!
Из зарослей выступила глухарка с десятью цыплятами. Птица наклонила голову и тихонько заквохтала.
— Похоже на то, — неуверенно протянул Джек. — Я что-то такое чувствовал и прежде, да только искать побоялся…
Глухарка величественно удалилась. Дети проводили ее взглядом.
— Одно по крайней мере осталось неизменным, — вздохнула Торгиль. — Эти дурацкие пичуги по-прежнему треплются не умолкая о своем занудном житье-бытье.
Джек шел впереди, указывая путь. Он провел Торгиль мимо поля, где некогда лежали ослабевшие снежные совы. Отыскал рощу яблоневых и грушевых деревьев, грецких орехов и лещины.
— Ага, так вот ты где едой разжился, — догадалась воительница.
— Слушай.
Джек предостерегающе поднял руку. Впереди то нарастал, то затихал гул тысяч и тысяч пчел. Ощущение было такое, что рой придется руками раздвигать, чтобы протиснуться.
— Терпеть не могу пчел, — буркнула Торгиль. — Я однажды попыталась взять меду из улья, так они меня здорово пожалили!
— Если их не сердить, то пчелы, они ничего себе, — возразил Джек. — Мама научила меня одному заклинанию: оно успокаивает растревоженный рой.
— Ну, не знаю… Я их языка не понимаю, но, по-моему, они вовсе даже и не рассержены. Но и довольными их тоже не назовешь — слишком уж они для этого дикие и буйные. Я бы сказала, что эти пчелы одержимы.
— Вроде как берсерки? — уточнил Джек.
— Да, что-то вроде этого…
«Да уж, кому и знать, как не тебе», — подумал Джек, но вслух этого, конечно же, не сказал.
Он вспомнил Олафа и его людей во власти безумного ликования — перед тем, как они вырезали усадьбу Гицура. Джек и Торгиль долго стояли, не трогаясь с места и прислушиваясь к неумолчному гуду.
— А на пчел-берсерков твое заклинание подействует? — спросила наконец девочка.
— Понятия не имею, — признался Джек.
—
Торгиль извлекла на свет оба ножа.
— Что это ты такое задумала? Заколоть всех пчел по очереди? — фыркнул Джек. — Норны позволили нам оказаться здесь. Те же норны либо дадут нам пройти к источнику, либо не дадут. И что бы любой из нас ни предпринял, изменить решения норн мы не в силах.
Торгиль неохотно убрала ножи обратно в ножны. Затем снова взяла Джека за руку, и они побрели дальше. Местность постепенно повышалась, и наконец дети вышли к громадному холму.
— Глянь-ка! — воскликнула Торгиль.
Над холмом высился гигантский ясень — тот самыйясень, древо Иггдрасиль; он возносился все выше, выше и выше, так что просто не верилось, что глаза смертных способны прозревать такие дали.
Во все стороны от дерева раскинулись ветви — ветви, бурлящие жизнью. Все птицы небесные гнездились в этих ветвях, равно как и все на свете насекомые. Одни точили кору, уничтожая ее. Другие обгрызали листья. Везде и повсюду живые существа питались деревом, но и обретали в нем приют для своих детенышей. Джек различал в кроне оленей с оленятами, волков с волчатами и даже мужчин и женщин с детьми — ибо ветви Иггдрасиля проникали и в Срединный мир.
Корни же расползлись по обе стороны холма: одни уходили в Мир огня, другие — в ледяные чертоги Хель. Гигантский змей, свернувшись кольцами в необозримой глубине, погрузил свои страшные клыки в кровеносные жилы дерева. Но на верхушке ясеня угнездился гигантский орел: он взмахивал крылами и возвращал в листву дыхание жизни.
Вниз и вверх по кряжистому стволу, насмешливо попискивая, носилась встрепанная белка.
— Рататоск, — шепнула Торгиль. — Эта белка разносит сплетни по всем девяти мирам.
На самой вершине ясеня сияла золотая ограда, подпираемая огромными серебряными столбами, — едва ли не выше луны, и при этом видимая столь отчетливо, что и не захочешь, а попытаешься дотянуться. Внутри ограды расстилалось великолепное зеленое поле, в центре его виднелась рощица. На поле красовалось немало роскошных дворцов и башен; в самом роскошном чертоге врата были такие широкие, что сквозь них прошла бы одновременно тысяча человек.
— Это — Асгард, обитель богов; а это — врата Вальхаллы, — задохнулась Торгиль. — Если вдруг увидишь Олафа — скажи мне. Ох, как же мне туда хочется — прямо сейчас!
— Прямо сейчас — нельзя, — шепнул Джек, крепко держа девочку за руку. Торгиль вся дрожала, точно раненая птица. — Это только кажется, что до врат рукой подать, а на самом деле карабкайся хоть сто лет — все равно не долезешь, даже и не приблизишься. Я знаю, что это за дерево. Это жизненная сила как она есть. Его грызут, и подтачивают, и рубят топорами, но дерево не умрет вовеки, потому что оно — сама земля.
— Не умрет вовеки? А как же Рагнарек?! — вскричала Торгиль.