Чтение онлайн

— Мама принимает гостей, — многозначительна пояснила Фонн. — С норнами не играет никто. Они играют друг с другом.

— Так это же скука смертная — просто сидеть и смотреть, как играют другие, — буркнула Торгиль.

— Это очень серьезно, — возразила троллья дева. — Вы останетесь здесь, чтобы норны вас видели, но не вздумайте заговорить — до тех пор, пока к вам не обратятся. Я оставила вам кой-чего пожевать. Если вы полагаете, что испугаетесь, так сейчас самое время уйти.

— Мы не боимся, — возмущенно отрезала Торгиль. — Я — Торгиль,

дочь Олафа, а это — мой раб.

— Бывший раб, — поправил ее Джек.

— Норн боятся все, — возразила Фонн. — Тут уж ничего не поделаешь. Постарайтесь ничего не перевернуть и не удрать из залы.

Что такого ужасного может быть в существах, которые являются тебе в обличье женщин? — гадал про себя Джек. Ведь им с Торгиль довелось повидаться и с тролльим медведем, и даже с драконом! Фонн ушла; мальчик опасливо поглядел ей вслед. Они остались одни. На столе красовались вазы с фруктами и хлебом: стало быть, норны все-таки едят…

Торгиль взяла медовую коврижку. Воительница изо всех сил притворялась спокойной, но руки у нее заметно дрожали.

— Думаю, нам можно разговаривать, пока норны не пришли, — предположила она.

— А что ты знаешь о норнах? — спросил Джек.

— Руна рассказывал, будто норны решают, когда произойдет Рагнарек.

— А что это?

— Последняя битва между богами и инеистыми великанами. В ней все погибнут, и мир будет уничтожен.

— Какой мрачный взгляд на будущее! — пробормотал Джек.

— Для этой последней войны Один отбирает храбрейших воинов. Они упражняются каждый день, до тех пор, пока не придет время погибнуть.

— Но они ведь оживут снова, верно? — спросил Джек, вспоминая рассказы Олафа о том, как в Вальхалле воины умирают, воскресают и вновь пируют всю ночь напролет.

— После битвы Рагнарек не оживет никто. Все укроет тьма.

— И даже боги погибнут?

— Когда норны скажут свое слою — да, погибнут.

Торгиль не сводила глаз с двери в дальнем конце залы. Рука ее то и дело нащупывала висящий на поясе нож, но скорее в силу привычки.

— Но что может превосходить богов могуществом? — удивился Джек.

Он тоже зорко наблюдал за дверью. Трещали факелы, ветер тщетно бился в плотные белые занавеси, закрывавшие окна.

— Время, — отозвалась Торгиль. — Руна говорит, что норны — это само Время. Он, впрочем, это не вполне понимает, равно как и я. Ш-ш-ш!

Дверь приоткрылась, и Джек похолодел. Но то была лишь Горная королева: она вошла в зал и поднялась на свой трон. На детей она даже не взглянула; а те отлично понимали, что заговаривать с ней не стоит. Все трое сидели, каждый на своем месте, и ждали.

Постепенно — Джек так и не смог точно определить, когда — почудилось, будто в дальнем конце залы кто-то есть. Целая толпа, а может быть, двое-трое. Короче, не разберешь. Занавеси всколыхнулись, факелы затрещали и померкли. Из далекой дали донеслись голоса — голоса, от которых у Джека по спине побежали мурашки. Что-то подобное ему доводилось слышать в ночных кошмарах. Голоса шептались

обо всех когда-либо пережитых мальчиком страхах: о том, как он срывается со скалы, или теряет родителей, или плутает в темном подземелье, где ему суждено скитаться вечно, — ибо его так и не найдут.

Торгиль коснулась его плеча, и Джек осознал, что уже готов был сделать то, против чего его предостерегали: опрометью выбежать из залы. Торгиль побледнела как полотно. Наверняка воительнице тоже явились ее потаенные страхи.

Время шло, и перед Джеком и Торгиль открывался мир утрат, куда более страшный, нежели песни о потерянном Утгарде, и куда более ужасающий, нежели разоренная усадьба Гицура Пальцедробителя. То был мир под названием «Все погибло». Голоса норн нашептывали о том, как сгинет все светлое, отважное и прекрасное. Сгинет и умрет на твоих глазах. А тебе останется лишь пасть, ибо удел твой — поражение и тьма.

Джек услышал легкий шорох. Он обернулся: Торгиль сжимала в руке нож. Что она хотела этим сказать, было понятно и без слов. Она храбро падет в этой битве, и если слава все же не бессмертна, она все равно бросится навстречу своей судьбе.

Джек стиснул в кулаке руну. Одна из норн вскинула глаза. Она — молодая и прекрасная — возглавляла бесконечно длинное шествие, что медленно двигалось через залу. Вот процессия обошла стол кругом. Одна из норн простерла руку над вазой с фруктами, и плоды пожухли и иссохли. Норны расселись: теперь Джек разглядел, что их только трое, хотя позади них воздух трепетал и полнился шепотами. Норны расставили шахматные фигуры и приступили к игре.

Двое играли; третья наблюдала. Партия длилась долго, бесконечно долго. Джек недоуменно заморгал. Ему вдруг показалось, что шахматные фигурки передвигаются сами по себе. И находились они уже не на столе в полутемной зале, а у дверей собственных домов. Они занимались своими делами — пахали землю, стригли овец, — даже не подозревая о том, что за ними наблюдают безмолвные норны. То и дело к одной из фигурок протягивалась призрачная рука — и незримым движением смахивала ее с доски.

Игра продолжалась до тех пор, пока и на той, и на другой стороне доски не осталось лишь по нескольку фигур. Одна из норн — со ртом что пещера и запавшими глазами — сделала последний ход.

— Мат, — беззвучно прошептала она.

Ее противница, та, что была молода и красива, склонила голову, признавая поражение. Рассмотреть третью норну было куда труднее. Она переливалась, мерцала и то и дело меняла очертания, точно тень под колеблемым ветром деревом.

Затем все трое, как по команде, подняли глаза и поманили Джека.

Мальчик словно прирос к месту: ноги разом онемели, во рту пересохло. Торгиль пихнула его в бок. Но даже тогда Джек не нашел в себе сил подняться. Торгиль вскочила, взяла его за руку и вывела вперед. В другой руке девочка сжимала нож. В смутном свете факелов лицо ее казалось мертвенно-белым. Небеса милосердные, она что, намерена заколоть норну?!