Море Дирака
Шрифт:
Неотразимость Истины… Стремление к Истине стало потребностью, среди движущих сил современного человеческого общества оно занимает выдающееся место.
Неотразимость Истины велика, она сметает любые преграды. За наслаждение «знать», как, впрочем, и за все остальное, люди платят здоровьем, временем, жизнью. Азарт научного поиска — это та награда, которую ученые получают в качестве постоянной надбавки к зарплате. Древний инстинкт первобытного охотника, оплодотворенный интеллектом, стал самым привлекательным свойством научной работы. Он позволяет совершать
Неотразимость Истины. Она воплощена в позвякивании нобелевских медалей и яростных спорах о том, какой радиус действия у водородной бомбы.
Неотразимость Истины. Неотразимость Истины. Неотразимость. Истина неотразима.
И поэтому — не будут взрываться атомные бомбы, в огне невидимых лучей не будут метаться обезумевшие женщины, не будут умирать дети, и человечество не будет вздрагивать от грохота новых страшных изобретений.
«Да будет Истина!» — говорят ученые. Да будет свет Истины над миром! Яркий свет Истины. Ослепительный свет Истины. Ослепляющий свет. Выжигающий, проникающий в душу свет Истины. Свет, который не оставляет после себя руины чувств и бесплодную пустыню в сердце.
Но не повесить ли нам на Истину абажур?
Михаил Подольский почувствовал на себе всю неотразимость Истины. Он положил свои записи перед Урманцевым и, борясь с удушьем, сказал:
— Вот.
Валентин Алексеевич отложил в сторону какую-то бумажку с двумя печатями, штампом и багряной резолюцией «отказать», подвинул стопку листов и углубился в чтение. Его лицо приняло растерянное и доброе выражение, которое появляется у людей, чем-то чрезвычайно увлеченных.
— Здорово! — Не прекращая чтения, он хлопнул по столу рукой. Гениальный ход!
Его глаза быстро-быстро бегали по строчкам. Потом он нахмурился, полез в ящик стола, достал логарифмическую линейку, что-то прикинул, неодобрительно повертел головой.
Михаил терпеливо ждал. Слишком уж эмоциональный человек Валентин Алексеевич, чтобы устоять перед неотразимостью Истины. Сотрудники его лаборатории знали, что красота удачного математического решения способна вызвать у него слезы на глазах. Впрочем, сам Урманцев скрывал эту слабость. Он считал, что шествие Истины должно совершаться в торжественном молчании среди холодных мраморных плит вечности. Будучи очень чувствительным, он считал эмоцию в науке чем-то в высшей степени неприличным.
Дочитав, Урманцев отложил расчеты в сторону. Он смотрел на Михаила влюбленными глазами.
— Хорошо, — сухо сказал он, подумав. — Я бы даже сказал, потрясающе. Есть одна ошибка. Использован очень старый метод расчета. Таковой применяли еще до сорокового года, сейчас есть более короткий и верный путь. Затем тут есть одна формула, я ее не знаю, откуда ты ее выцарапал?
— В «Анналах физики» у Берда.
— Не ври. Этой формулы нигде нет. Я сразу понял. Сам получил?
Михаил кивнул головой и покраснел. Клубок запутывался…
Между тем
«Я вас совращу», — говорил он по утрам, окидывая институтское здание взглядом Люцифера.
Следующей жертвой Мильчевского стал Иван Фомич.
После провала попытки захватить власть в лаборатории Орта ему пришлось временно успокоиться. Опытный мимикрист, он ловко и безболезненно сменил противогазную маску агрессора на голубые одежды общественного работника. Он порхал по коридорам и вестибюлям с приветливой и все понимающей улыбкой. Срочно приобретал авторитет в институтском масштабе. Поскольку люди не очень-то балованы ангельским отношением, обязательность и вежливость Пафнюкова многим нравились.
Иван Фомич старался. В груди его грелась змея. Она жаждала реванша и тихо шипела.
Профессор считал себя несправедливо обойденным, униженным и оскорбленным. Он готовился к драке. Его снедала древняя, как мир, страсть — жажда власти.
Мильчевский поймал его на выходе из партбюро:
— Иван Фомич, можно к вам обратиться? — смиренно сказал будущий подпольный миллионер. Появление Пафнюкова, правда, он приветствовал нашептыванием частушки: «К нам выходит Пафнюков из породы…» — и дальше в рифму.
— Да, конечно. Пожалуйста. Слушаю вас. — Иван Фомич весь слух, весь внимание.
Все проходящие мимо видят, что и при разговоре с лаборантом он прост и доступен. Никакой бюрократической спеси, никакой барской снисходительности, Душа-человек.
— Мне нелегко объяснить вот так… на ходу, — сказал Роберт, — но я хотел бы… мне нужна ваша консультация, поскольку вы специалист. Ефим Николаевич так и сказал: «Обратись к Ивану Фомичу, он большой дока по этой части…»
«Учесть, что Доркин — «за…» — подумал Пафнюков.
«Сосватал я Фимке друга…» — подумал Мильч.
— Так, так, я слушаю…
Придерживая Мильча под руку, профессор прошелся с ним по коридору. Роберт вдохновенно врал.
У него есть аппарат. Вернее, не аппарат, а машина. И даже не машина, а прибор какой-то. Особенный прибор, необыкновенный. Никто об этом приборе ничего не знает. А он в нем разобраться не может и вот хотел…
Иван Фомич мысленно поморщился, хотя кожа на его лице не дрогнула.
— Ну, голуба моя, ведь на это же есть отдел КИП. А затем, если Ефим Николаевич возьмется, он и сам решит эту задачу. Ты же в его лаборатории; правильно я понял?
Но Мильч плел паутину.
Об этом аппарате никто, кроме него, Мильчевского, не знает. Он просто боится с кем-нибудь разговаривать. Ефим Николаевич тоже не знает. У них был чисто теоретический разговор. А машина эта и правда необыкновенная, на ней можно какую угодно новую формулу получить, даже такую, о которой ведущие ученые института и мечтать не смеют…
— Я решил поговорить с вами, Иван Фомич, потому что вас признает вся институтская общественность, а здесь дело пахнет государственной тайной, неожиданно твердо закончил Роберт.