Монстр сдох
Шрифт:
Ребята притихли на заднем сиденье, не мешая командиру. Понимали, он в затруднении, хотя подробностей не знали, да и зачем им? Их дело маленькое, сопи в две дырки, а денежки капают. Буга бросил через плечо:
— Похоже, придется пострелять, соколики.
— Ничего не поделаешь, — со вздохом отозвался Коля Панкратов.
— Стрельнем, если надо, — подтвердил сержант.
Оба слепо доверяли командиру и поэтому чувствовали себя спокойно. Под дурную пулю не пошлет.
Искореженную, еще дымившуюся «девятку» заметили издали: приплюснуло ее к асфальту, как коровью лепешку. Буга проскочил вперед метров двадцать, скользнул на обочину.
— Давай ты, — приказал Буга Панкратову. Тот кивнул, выбрался из машины, не спеша зашагал к останкам «жигулей». Мимо пробегали легковухи, важно прогрохотали два дальнобойщика. Никто не останавливался, не сбрасывал скорость. Вот тоже удивительная примета времени, подумал Буга. В былые годы тут бы куча народу топталась, интересно же, что за авария, а сейчас никому вроде нет дела. Хоть бы какой занюханный гаишник подскочил — куда там. От чужой беды держись подальше, целее будешь — одно из заповедных правил нового устройства жизни.
Панкратов, не вынимая руки из карманов, обошел «девятку», сунулся внутрь, но не пролез. Чего-то там понюхал — и прибежал обратно. Лицо бледное, будто подсиненное морозцем.
— Ну? — спросил Буга.
— Пусто. Надо понимать, Леня спекся.
— Почему так думаешь?
— Кровяка на асфальте. На той стороне кусты примяты, след в снегу. Возня была, но я толком не разглядел.
— С машиной что?
— Вроде из пушки долбанули, не иначе.
— Ага, — кивнул Буга, словно услышал то, что хотел услышать. Он сделал два звонка. Сообщил в милицию, что на тридцать седьмом километре авария, и связался со своими хлопцами. Две машины, восемь бойцов подтягивались по Ленинградке. Буга дал кое-какие указания. Потом закурил, произнес задумчиво:
— Леню Песцова не так просто завалить.
— И все-таки они это сделали, — ответил Панкратов.
Двое нукеров провели Сумского в биллиардную, велели ждать. Не успел он соскучиться, как появился стройный старик, облаченный в теплые шерстяные штаны и пижамную куртку. Под курткой — толстый, вязаный свитер. За стариком следовал клерк в коричневом костюме, неопределенного возраста и неопределенной внешности, с большим кожаным кейсом. Старик не поздоровался, не протянул руки, молча опустился за инкрустированный столик под голубым абажуром. Банкиру указал перстом, чтобы тоже сел. Клерк держался на почтительном расстоянии, кейс положил на биллиард — и отщелкнул замки.
Сумской спокойно наблюдал за их кривляниями, ничего другого ему не оставалось. Он не испытывал ни страха, ни тоски, только сожаление о том, что по-глупому прокололся. Не оценил щучьей хватки ублюдка, сидящего перед ним. Полагал, что усыпил его бдительность, легко, по завету министра Лифшица поделившись пятью миллионами, ан не тут-то было: щучара собиралась высосать его до дна.
Старик разглядывал его с тусклой ухмылкой.
— Надо думать, знакомиться нам ни к чему, не так ли, сынок?
— Как вам угодно, Иссидор Гурович.
— Ты, Бориска, человек разумный, сметливый, поэтому, надеюсь, наше недоразумение мы разрешим полюбовно.
— Не знаю, в чем оно заключается, — поморщился банкир, — но слушаю внимательно.
Старик подозвал коричневого клерка, и тот начал деловито раскладывать перед Сумским различные бумаги. Господи, чего тут только не было. На стол, бумажка за бумажкой, легла вся жизнь молодого, преуспевающего
Чтобы просмотреть всю кучу, Сумскому понадобилось двадцать минут. Его не отвлекали. Старик подошел к биллиарду и гонял «американку», восторженно вскрикивая при каждом удачно забитом шаре. Клерк помогал Сумскому: по мере прочтения складывал документы в аккуратную стопку. Наконец Сумской откинулся на спинку стула и закурил. Самарин, улыбаясь, помахал ему кием.
— Не желаете партийку?
— Извините, не имею привычки, не обучен.
— Напрасно, сынок, игра полезная. Укрепляет глаз и лечит нервы, — он вернулся к столу. — А вот этого не одобряю, — указал на сигарету, — хотя сам, грешный, балуюсь иногда. Куда денешься. Вредные привычки, как родимые пятна — попробуй выведи… Ну-с, Боря, какие сомнения?
Сумской загасил сигарету в угодливо подставленную клерком пепельницу, постарался выдержать тусклый издевательский взгляд старика. Взял документ с отказом от прав, повертел перед глазами.
— Иссидор Гурович, но ведь это же филькина грамота. Никакой суд не признает.
Старик удивленно сощурился.
— Зачем нам какие-то суды, это наши семейные, внутренние заботы. Пусть тебя это не волнует. У нас хорошие, опытные юристы… Главное, Бориска, подмахни-ка все чохом и закроем вопрос, так сказать, в принципе. Детали — это ерунда.
— Что будет со мной, когда подпишу?
— Ничего не будет. Начнешь новое дело. Ты молодой, здоровый. Еще себе наворуешь. Когда-нибудь поблагодаришь старика за урок.
Сумской задал вопрос, который, скорее всего, не стоило задавать:
— Одного не пойму, почему вы именно в меня вцепились? Где я вам дорогу перебежал?
Развеселил старика, потешил.
— Бориска, милый, да кто же спрашивает волка, почему он ту овцу задрал, а не эту? Чья очередь подошла, того и дерут. Ты разве, когда капиталец сколачивал, объяснял людям, почему их грабишь? Кстати, хоть догадываешься, кто тебя сдал?
Разумеется, Сумской догадался. К некоторым счетам, а также к переписке доступ был только у одного человека, которому он доверял почти как самому себе.
Если уж на то пошло, Сумского удивило другое: зачем Кривошееву понадобилось его валить? Что он с этого мог иметь?
— Неужели? — он изобразил растерянность. — Неужели Кривошеев? На чем же вы его взяли?
— Ты еще сосунок, Бориска, — назидательно заметил Самарин. — Как тебя не поучить, слепеныша, для твоей же пользы? Мы с Семеном корешились, когда ты у мамки в пузе сидел… Ох, все вы, нынешние скороспелки, на одну колодку сбиты. Вроде азарт есть, и устремление, и порыв, а ума кот наплакал. Разве можно вам доверить державу? Пожалуй, рановато… Впрочем, это все лирика. Подписывай бумажки, Боря, выпьем и разойдемся добром. Дальше судьба укажет, как с тобой быть. Может, возьму под свое крылышко, если не заартачишься. Подписывай, сынок, не тяни!