Молчание
Шрифт:
– Да. Так вот, мне – дом, а сестре они завещали землю, на которой он стоит. Точнее, стоял. Родители хотели, чтобы мы его сохранили, чтобы это место нас объединяло. Поэтому так поступили. Наивные люди. У сестры к слову, весьма вздорный характер. Хотя, как пишут таблоиды, и я не подарок.
Эдуард снова захохотал так, что заслезились глаза.
– Я докупил соседний участок, снес избушку и построил новый дом. Хотел его весь обставить антиквариатом, но успел получить мебель на первый этаж. Там шикарный диван в викторианском стиле и обеденная зона с шестью
– Я пока не отказалась, – мило ответила Эма.
– Надеюсь, что дом не разворовали за два года. Хотя, народ в деревне вроде нормальный, и соседка присматривает за домом. Очень, кстати, рекомендую как домработницу.
Эдуард полистал фотографии.
– Так что, дом оформлен на меня, а земля – частично на сестрицу. Но зная ее страсть продавать все, что есть в наличии и быстро спускать вырученные деньги, я думаю, она с удовольствием свою часть земли уступит новой хозяйке.
– Как-то все непросто, – произнесла Эма.
– А у меня всегда все непросто, – поделился Эдуард. – Такой уж я человек. Но мне нравится такая жизнь, я ни о чем не жалею. И еще я уверен, что однажды вернусь. Более того, сегодня я понял, что вернусь скоро.
Взгляд Мурашева изменился. Прозрачные глаза еще больше стали похожи на льдинки, а во взгляде отчетливо проступила безжалостность. Он смотрел через окно каюты вдаль, и Эме внезапно стало его так жалко, что захотелось немедленно обнять.
– Все будет хорошо, – произнесла она тихо, коснувшись руки Эдуарда.
Он с трудом оторвал взгляд от окна и взглянул на Эму так, словно она только что волшебным образом материализовалась в его каюте.
– Жалеете меня? – усмехнулся он.
– Ни в коем случае, – спешно ответила Эма.
Эдуард Мурашев снова перевел взгляд на море и добавил:
– Понимаете, я должен еще хотя бы раз побывать в этой деревне, подышать ее воздухом, почувствовать запах дома, спуститься к пляжу, побросать камни в речку Быструху. Как в детстве, чтобы подпрыгивали над водой.
Он повернулся и посмотрел на Эму долгим, проникновенным взглядом.
– Поверьте, дом великолепный, вам он точно понравится, вот увидите. А самое главное – вам не придется менять монограмму, – засмеялся он.
Эма увидела дом, и он ей понравился. И дом, и деревня и лес. Сестра Эдуарда – Марианна Мицкевич – назвала смешную цену за землю, а дом, как и настаивал Мурашев, достался Эме даром.
«Ты моя последняя любовь, Эма» – сказал он спустя год, держа ее ладонь в руках с начинающей желтеть кожей.
Их роман продлился недолго. Мурашеву по-прежнему был закрыт въезд в Россию, и Эма постоянно летала в Лондон, разрываясь между ним и работой над книгой. Ирина Эдуардовна боялась дыхнуть на эти отношения, удивив непривычным отсутствием назойливости в теме замужества. А Эдуард, в свойственной ему осторожной манере прощупывал возможную реакцию Эмы на предложение.
Эме нравились его интеллект и уверенности в себе. Эдуард Мурашев бесспорно обладал
Эдуард Мурашев не обиделся на плохо прикрытый отказ, в очередной раз, восхитившись Эмой Майн. Он огорченно улыбнулся и лишь посетовал на то, что не встретил ее раньше, когда был молод, здоров и не обременен грузом потерь, без которых, впрочем, он не стал бы тем самым, легендарным Мурашевым.
Эдуард не ждал от нее ярких чувств. Называя Эму своей большой и последней любовью, он хотел от нее лишь одного – внимания. Как и мечтал, Эдуард вернулся на Родину. Он приехал в деревню Гора, где вручил Эме ключи и оригинал дарственной на дом, так и не согласившись принять за него деньги. Они не виделись всего месяц, но вместо улыбчивого, уверенного в себе человека, она увидела старика с пергаментными скулами и потухшим взглядом. Как и мечтал, Эдуард Мурашев подышал воздухом родной деревни, ловко запустил в Быструху гладкие камешки и через несколько часов тихо умер на руках своей последней большой любви.
Глядя, как из его прозрачных глаз уходит жизнь, Эма вдруг представила себя. Мысли о том, что она однажды так же умрет на чьих-то руках, не оставив после себя ребенка, долго щипали душу и мешали сосредоточиться на работе. Она переехала в подаренный дом, и заботливая Лидия Ивановна хлопотала вокруг нее дни напролет, стараясь хоть чем-то доставить удовольствие. Но все желания Эмы укладывались в долгие безмолвные просиживания у окна. Закутавшись в шаль, она смотрела на реку Быструху, с каждым днем теряя интерес к жизни.
Ирина Эдуардовна рыдала, узнав о кончине Мурашева. Увидев подаренный им дом, она сокрушенно произнесла: «Дом прекрасен, но он не поможет избавиться от статуса хоть и знаменитой, но старой девы», после чего Эма потребовала оставить ее одну. Ирину Эдуардовну не надо было уговаривать, она уехала, в очередной раз, воздвигнув крепкую стену молчания.
Начатая до смерти Эдуарда книга, замерла на середине. Ни изоляция от внешнего мира, ни забота Лидии Ивановны не помогали, и Эма снова вспомнила о психологе. Но Кирилл Антонович Серебряков не выходил на связь. Аккаунт в сети значился не активным, а номер телефона – заблокированным.
Время шло, и Эма потихоньку приходила в себя. Она начала гулять по пляжу, прилежно съедать, приготовленную Лидией Ивановной еду и каждый день садиться за книгу. Но после тщетных попыток отредактировать текст, она закрывала ноутбук и снова ложилась в постель, наблюдая через витражные окна, как река Быструха несет свои темные воды.
Глеб приезжал каждую неделю, восхищался домом, предлагал поставить бассейн на лужайке и заняться укреплением забора, выходящего на пляж, всякий раз встречая равнодушный взгляд Эмы и полное отсутствие желания поддерживать разговор.