Моему судье
Шрифт:
И вот, стоя в дверях ресторана со свертком пирожных, висящим на синей ленточке, я смотрел на единственный во всем зале накрытый стол, и он казался мне квинтэссенцией семейной жизни: клетчатая скатерть, стаканы «duralex» из толстого, слегка помутневшего стекла, вино в графине и запах лукового супа.
— Садись давай! — сказала Элоди.
Она взяла у меня из рук сверток, положила на стол и заглянула внутрь.
— Ммм! Эклеры, буше! Боже, какая вкуснотища!
«Je vous ai apporte des bonbons…»
— Ну,
— Вот что значит отцовская гордость! — пошутила она. — Не в самой престижной, но мы делаем интересные вещи. Сейчас, например, проектируем железнодорожный вокзал.
— Вокзал? — повторил я с неподдельным восхищением.
— Ага, для одного городка на юге Бельгии. Первый в Европе вокзал, полностью построенный из экологически чистых материалов.
— К примеру?
— Возьми хоть изоляцию. Чаще всего изолирующие материалы изготавливают с применением полиуретана, а это означает загрязнение окружающей среды, степень которого еще предстоит установить, там, где их производят и используют. А мы применяем вторсырье, переработанную пробку.
— Как это? Крошите старые пробки, а потом склеиваете? — пошутил отец.
— Не мы, а предприятия, у которых мы ее закупаем, именно это они и делают, только не клеят, а прессуют.
— А дальше? — вмешался я.
— А дальше, сохранять окружающую среду подразумевает также экологию мышления, подразумевает, что ты видишь в потребителе личность. Проектируешь, например, зал ожидания как место встреч, учреждение — как пространство для жизни…
Никогда не думал, что могу целых полчаса проговорить о том, как надо строить вокзалы. Однако меня по-настоящему захватил энтузиазм Элоди, когда она описывала навесы и коридоры с эскалаторами, восторг, с которым она об этом говорила. Она рассказывала, рисуя в воздухе вилкой, — и передо мной вставали навесы и коридоры с эскалаторами, очерченные блеском металла в свете висящей над нами лампы. Я отвечал, спрашивал, высказывал свою точку зрения, Арман с женой удовлетворенно слушали и молчали, и мне почему-то казалось, что я ужинаю в гостях у тестя с тещей, доброжелательных и вселяющих спокойствие.
Кандид переходил от одного к другому, попрошайничая скорее по привычке, а не с голоду, не сомневаюсь, что до этого его все пичкали наперебой.
В конце ужина мы развернули розовую бумагу с пирожными, и Арман откупорил бутылку шампанского. Элоди, поднимая бокал, из-под черной челки взглянула на меня, и в ее глазах я прочитал, что ей тоже кажется, будто мы знакомы уже тысячу лет.
Доев последний эклер со взбитыми сливками, мы встали из-за стола, и я принялся было собирать посуду, но родители тут же нас услали: давайте-давайте, идите смотреть телевизор, мы тут сами.
Элоди отыскала канал Arte — как раз шли начальные титры фильма с вездесущим Фернанделем. В скольких же картинах он снялся? На сей раз он играл коммивояжера.
Пока на экране разворачивались события, я тайком поглядывал на Элоди, и мне казалось — достаточно пустяка, чтобы мы, два чужих человека, тоже стали мужем и женой. Мы с ней сидели рядом, вокруг — никого, и бар месье Армана, освещенный только голубоватым светом телеэкрана, превращался в гостиную, в гостиную обычного дома, уютную из-за своей обыденности.
Ах, Фернандель! Мне опять вспомнился «Посторонний» Камю. На следующий вечер после похорон матери он идет в кино смотреть картину с Фернанделем, и за это прокурор называет его бесчувственным человеком, жестоким убийцей.
И вы, господин судья, готовы подумать обо мне то же самое: бессердечное чудовище, которое, выстрелив в спину Мирко Гуиди, несколько часов спустя как ни в чем не бывало смотрит фильм с Фернанделем?
В конце первой серии Элоди встала и передала мне Кандида, который тем временем успел уснуть.
— Налить тебе портвейна? — спросила она.
— Если ты будешь.
— Тебе еще здесь не надоело? Папа сказал, что никто у нас так долго не жил: месяц с лишним!
— Дело привычки. Часто приходится надолго отлучаться из дома. Такая уж у меня специальность — ищу документы для введения в наследство, обычно это затягивается.
Что я мог еще ответить? А все-таки врать ей было неприятно. Думаю, если бы мы жили вместе, я просто не мог бы сказать ей неправду — у нее такое лицо, которое обязывает быть искренним, — но постарался бы сделать это мягко. На самом деле я никогда не врал ни одной девушке, с которой встречался, даже последней, — несмотря на то что у нее был другой.
— А что ты делаешь по вечерам?
— Гуляю по набережной, болтаю с твоим отцом, а то смотрю эти старые фильмы.
— Вижу, у нас много общего. Представляешь, в Париже у меня даже абонемент на спутниковый канал Cineclassic.
— Ты где живешь в Париже?
— Рю Жан-Барт, в Шестом округе, около Люксембургского сада.
— Одна?
У меня как-то сам собой вырвался этот вопрос. И тут же мне захотелось провалиться сквозь землю.
Она придвинула поближе свой стул, чтобы погладить Кандида, который растянулся у меня на коленях. Потом улыбнулась.
— Да, одна. В крошечной двухкомнатной квартирке.
Тут опять начался фильм, и мне удалось скрыть свое смущение.
Кандид проспал всю вторую серию, но как только началась реклама, проснулся, однако не пытался спрыгнуть. Я тут же догадался, что с ним неладно, потому что он вытянул шею и уронил голову на лапки, уставившись в одну точку. Дышал он с хрипом, иногда его сотрясала дрожь.
— Он заболел, очень сильно, — решила Элоди.
— Что будем делать?
— Папа, ветеринарная клиника у скоростной автомагистрали, куда мы возили Баруфа, все там же?