Мир уршада
Шрифт:
— Всегда платил, в том-то и дело!.. — Сгенхьолд поперхнулся, словно проговорился, где прячет золото. — Я всегда соблюдал закон, но они никого не слушают… У них печать ордена Священной империи, такая же, как на ратуше…
— Они твердо знали, что я приду?
— Нет. Кажется, нет… Они спорили со стражниками. Монахи требовали расставить везде людей вокруг Брезе… — Толстяк охнул от боли, когда Рахмани вывернул ему палец. — Они еще здесь, по соседству… Ты можешь найти их у Густава, или в казармах…
— Их нет ни у Густава, ни
На козырьке крыши, на корточках расслабленно сидел сухопарый мужчина неопределенного возраста в длинном пальто и теплых перчатках. Расположился он таким образом, что солнце било смотрящим снизу в глаза.
— Снорри Два Мизинца, рад тебя встретить, — поклонился Рахмани.
Снорри легко спрыгнул вниз и приземлился так удачно, что даже не потревожил бродившую по двору домашнюю птицу. На мгновение хозяину двора почудилось, что у спрыгнувшего парня очень длинные ноги. Слишком длинные ноги для человека. На раненых Снорри даже не взглянул.
— Пойдем, — сказал Вор из Брезе. — Я угощу тебя медвежатиной. Ты хочешь есть?
— Просто умираю с голоду, — признался Рахмани.
13
ПЕРВЫЙ ПЛЕН
Первого живого нюхача я увидела на руках у высокого ламы Урлука, когда в становище ворвался бородавчатый уршад…
— Ты не рабыня, ты можешь уйти в любой момент, — повторял мне высокий лама Урлук. — Ты можешь уйти из становища, мы дадим тебе еду, но горный хребет тебе не пересечь.
Я рыдала, словно все соленые ледники собрались извергнуться через мои несчастные глаза. Меня бросили! Мать волчица засунула меня в мешок и, связанную, зашвырнула на горячую спину летучей гусеницы, а проклятая тварь с места взвилась в воздух, отрезав мне путь к бегству…
В первые дни я не понимала ни слова из того, что шепелявили мне в лицо косматые старикашки в желтых шапках. Спустя полгода я уже сносно объяснялась на языке торгутов, а спустя еще год, когда я училась при дацане Усхэ-Батора, мы вместе посмеялись с высоким ламой над испуганной маленькой волчицей.
— Матери волчицы нечасто присылают к нам девочек, — объяснил мне лама. — Они находят важным, чтобы ребенок изучал тексты Ганджура вдалеке от дома, тогда у него не возникает желания спрятаться под крыло матери. Твой ум должен стать свободен от слез и привязанностей, тогда ты начнешь постигать и слышать.
Я снова не поняла ни слова, но искрящиеся снега на вершинах хребта убеждали надежнее любых слов.
Я уяснила, что домой, к маме, к ледяным струям Леопардовой реки мне не вернуться, потому что Красные волчицы продали меня этим страшным кочевникам.
Но я ошиблась, и ошибалась после этого в людях еще множество раз.
— Я умру в снегу, если пойду одна, — сказала я. — Но если вы меня не отпустите, я украду одну из ваших летучих гусениц и сбегу! Я и дома
Летучие гусеницы отдыхали в высокой траве, смешно задирая в небо надутые зады, укрытые лоснящимися кожаными седлами. К тонким передним лапкам каждой из гусениц был привязан камень, мешающий ей взлететь. Тысячные стада тягловых насекомых мирно паслись в степи, наслаждаясь сухими травами перед периодом дождей.
— Тебе не надо воровать гусеницу, ты и так ее получишь… Ты только помоги нам разобраться с птицами! — желтые шапки кивнули и заулыбались. Потом они позвали женщину, понимавшую язык народа раджпура, и женщина принесла две клетки с дикими птицами, покрытые тканью. Это была шаманка-птицелов, одна из лучших в своем деле. Спустя два года я целовала край ее одежды, чтобы получить право ночевать в одной юрте и дальше впитывать таинства, но в те первые дни я вела себя, как дерзкая и глупая обезьяна.
— Тебя научили приманивать птиц? — спросила шаманка, ее зубы были длинными и коричневыми, а из кривящегося рта на меня дохнуло тухлым мясом. — Сейчас я их выпущу. Ту, которая сейчас запоет, как вскрывшийся ото льда ручеек, ты вернешь обратно. Ту, которая стучит, как бубенчик, ты пошлешь в Батор, к моему младшему брату. Ты велишь передать ему, чтобы он пригнал самую выносливую из своих гусениц для девочки-волчицы, которая закончила обучение и стремится домой. Тех из птиц, кто умеет ночевать под снегом, ты пошлешь на перевал. Они будут твоими глазами и ушами, они разведают дорогу для твоей гусеницы, чтобы вас не сожрали волки и не погубили вьюги. Остальных птиц ты умертвишь в полете, до того, как они найдут себе ветки.
И, не слушая возражений, шаманка распахнула дверцы клеток. Букет из пестрых перьев взметнулся в зенит и рассыпался голосящим фонтаном. Я уставилась на свои грязные ноги, соленые капли падали из моих глаз, и были они так тяжелы, что мешали поднять лицо.
Старикашка в желтой шапке погладил меня по затылку. От стыда я заплакала еще громче.
— Высокий лама Урлук рад, что Дочь волчица останется с нами, — пояснила сморщенная колдунья. — Он печалится вместе с тобой, поскольку ваше будущее расставание наступит так скоро…
— Скоро?! А как скоро? Когда вы отпустите меня домой?
— Как только ты освоишь путь, научишься ходить по воде, откладывать собственную смерть, научишься растапливать своим телом лед и принимать любые обличия.
— Эээ… это все?
— Не совсем. Еще предстоит научиться оживлять умерших, согревать своим внутренним огнем замерзших, слышать мысли любого существа во вселенной и обретать невидимость…
— А зачем мне все это?
— Чтобы вернуться домой просветленной.
— А если я не желаю возвращаться просветленной?