Чтение онлайн

Итак, вот они, эти «великие уступки»:

— нейтрализация Маньчжоу-Го;

— отказ от рыболовных конвенций в обмен на поставки нефти;

— рассмотрение других пунктов по желанию Советского Союза.

Это было всё!

Даже возврат в состав России Южного Сахалина в исходной повестке дня у японцев не стоял! Даже к концу июня 1945 года!!

До полной «нейтрализации Маньчжоу-Го» советскими войсками оставалось полтора месяца.

Что же до грабительских рыболовных конвенций, первая из которых была заключёна в 1907 году после неудачи России в русско-японской войне, то даже по более сдержанной конвенции 1927

года японские подданные получали, кроме прочего, право «ловить, собирать и обрабатывать все виды рыбы и продуктов моря, кроме котиков и морских бобров» вдоль побережий владений СССР у берегов Японского, Охотского и Берингова морей.

И вот теперь Япония была готова «всепроникающе честно» отказаться от этих конвенций, существовать которым оставалось тоже полтора месяца.

29 июня 1945 года «сосед» Якова Малика Коку Хирота передал (в смысле — навязал) соответствующий документ советскому послу.

То-то, как я догадываюсь, позабавились Сталин и Молотов в Москве, знакомясь с этими «предложениями» Токио, собираясь на конференцию в Берлин.

Да, поведение Страны восходящего солнца весной и летом 1945 года по отношению к нам сложно было определить иначе, чем неумное, недальновидное, скаредное, двуличное, своекорыстное и лукавое.

И это — при уже абсолютной «прозрачности» ситуации.

Японцы не могли её не видеть, но страшились неизбежного, запрограммированного их же собственной многолетней высокомерной политикой по отношению к России.

Полностью прозрачно — как тогда, так и сейчас — обстояло дело и с денонсацией Пакта 1941 года. Само употребление Молотовым, а точнее — официально и публично Советским Правительством — этого вполне однозначного термина международного права фактически немедленно, в реальном масштабе времени, ставило на Пакте крест.

«Денонсация», как сообщает нам, например, «Дипломатический словарь» 1985 года — это «надлежащим образом оформленный отказ государства от заключённого им международного договора…»

Отказ!

А слово «отказ» не может быть понимаемо многозначно.

28 мая 1945 года Сталин беседовал с личным представителем президента США Гарри Гопкинсом и послом США Авереллом Гарриманом. Суть переговоров тогда публично не оглашалась, но разве было непонятно, что речь на них шла и о скором вступлении СССР в войну против Японии?

На середину июля 1945 года пришлись последние якобы «дипломатические» конвульсии Японии. 12 июля принц Коноэ был вызван в императорский дворец на инструктаж, а московский посол Сато обязывался получить советскую визу для Коноэ. Был готов транспортный самолёт для доставки представителя японского императора в столицу СССР.

13 июля 1945 года Сато безуспешно попытался встретиться с Молотовым, но не добрался даже до Вышинского. Японского посла принял замнаркома Лозовский, остававшийся «на хозяйстве» после отъезда Молотова, Вышинского и ещё двух замнаркомов — Кавтарадзе и Майского, на конференцию в Берлин.

18 июля 1945 года СССР ответил Японии в форме личногописьма Лозовского, где говорилось, что «высказанные в послании императора Японии соображения имеют общую форму и не содержат каких-либо конкретных предложений», что цель поездки специального посла принца Коноэ неясна, и Советское правительство «не видит возможности дать какой-либо определённый ответ по поводу послания императора, а также по поводу миссии Коноэ».

В переводе с дипломатического на обычный язык это означало: «Отстаньте!» Тем не менее японцы были настойчивы,

как «слепец» Паниковский, выпрашивавший у подпольного миллионера Корейко миллион. И 21 июля 1945 года из Токио ушла новая телеграмма для Лозовского: мол, принц «выполняет волю императора», должен просить Советское Правительство «о посредничестве в деле окончания войны» и «обсудить вопрос об установлении отношений сотрудничества между Японией и Советским Союзом».

25 июля 1945 года Сато вновь пришёл к Лозовскому. Уже упоминавшийся мной полковник Хаттори Такусиро, рассказывая об этом в своей книге, сообщает, что Лозовский пообещал сообщить о японских предложениях Советскому правительству, понимая-де «их чрезвычайную (угу! — С.К.)важность».

Но к концу июля 1945 года суть позиции Японии если и была важнадля кого-то, то — лишь для самой Японии.

Сам факт уклонения СССР от конкретного ответа был ответом, особенно с учётом того, что в Потсдаме проходила конференция трёх глав союзных государств.

За неделю до официального объявления войны — 3 августа 1945 года, в «Известиях» (тогда ещё правдивом печатном органе Верховного Совета СССР) было опубликовано Сообщение по итогам Потсдамской конференции, начавшейся 17 июля и закончившейся 2 августа 1945 года.

В пункте XIV Сообщения говорилось:

«Во время Конференции происходили встречи Начальников Штабов трёх Правительств по военным вопросам, представляющим общие интересы».

Что могли обсуждать начальники Генеральных штабов трёх правительств в июле — августе 1945 года кроме предстоящих вскоресовместных военных действий против Японии?

Собственно, окончательно — если уж что-то было неясно до этого — японцам должно было стать всё понятно уже после сообщения ТАСС в конце июля. Со ссылкой на агентство Рейтер Телеграфное Агентство Советского Союза передало, что 26 июля 1945 года от имени Черчилля, Трумэна и Чан Кайши было опубликовано обращение к японцам, призывающее их «заявить о безоговорочной капитуляции или оказаться свидетелями полного разорения своей страны».

До объявления войны оставалось 5 дней. В Токио могли бы связать свой последний запрос в Москве 25 июля и обнародование тройственного обращения 26 июля, принятого в Потсдаме, где вместе с Трумэном и Черчиллем находился и Сталин.

Но не связали.

А ведь даже тогда для Японии не всё еще было, возможно, потеряно — при лояльном к России отношении. И основания так думать даёт как раз ситуация, возникшая в реальном масштабе времени вокруг Декларации от 26 июля.

Приведу в извлечениях точное начало записи беседы Молотова и госсекретаря США Бирнса от 27 июля 1945 года:

«Бирнс заявляет, что лишь сегодня утром он услышал о просьбе Молотова отложить опубликование декларации о Японии. Он, Бирнс, хочет сказать Молотову несколько слов по этому поводу. По политическим соображениям президент решил, что будет разумно опубликовать такое заявление до того, как войскам будет дан приказ начать вторжение в Японию… За два дня до этого он запросил мнение Черчилля, и Черчилль ему ответил, что президент может опубликовать декларацию также от его, Черчилля, имени… В связи с подсчётом голосов в Англии президент решил немедленно опубликовать декларацию. Декларация не была представлена Молотову раньше, так как Советский Союз не находится в состоянии войны с Японией и президент не хотел создавать затруднений для Советского правительства…»