Миддлмарч
Шрифт:
– Но вы так молоды... Подобные мысли в ваши лета неестественны, решительно заявил Уилл, встряхивая головой.
– Вы говорите так, словно вообще не знали юности. Это чудовищно! Словно вы, подобно мальчику из легенды, узрели в детстве ужасы подземного царства. Вас воспитывали в тех ужасных представлениях, которые, точно Минотавр (*74), избирают прекраснейших женщин, чтобы пожрать их. А теперь вы уезжаете и вас запрут в каменной темнице Лоуика. Вы будете погребены заживо. Я прихожу в бешенство при одной мысли об этом! Лучше
Уилл вновь испугался, что зашел слишком далеко. Но смысл, вкладываемый нами в слова, зависит от состояния наших чувств, а его тон гневного сожаления был так внятен сердцу Доротеи, которое щедро дарило свой пыл и не находило ответного пыла в сердцах тех, кто ее окружал, что она ощутила неведомую ей прежде благодарность и ответила с мягкой улыбкой:
– Вы очень добры, но не надо из-за меня тревожиться. Все дело в том, что Лоуик вам не нравится, вас влечет иная жизнь. Я же избрала Лоуик своим домом.
Последняя фраза была произнесена почти торжественно, и Уилл не нашелся что ответить: припасть к ее туфелькам и объявить о своей готовности умереть за нее он не мог - что толку? Да и она, по-видимому, ни в чем подобном не нуждается. На минуту воцарилось молчание, а затем Доротея вновь заговорила - и было ясно, что она решилась наконец высказать то, что занимало ее больше всего:
– Мне хотелось бы спросить вас о том, что вы сказали в прошлый раз. Может быть, дело просто в вашей манере выражаться. Я замечаю, что вам свойственна некоторая горячность. Я и сама часто преувеличиваю, когда увлекаюсь.
– Но что вы имеете в виду?
– сказал Уилл, заметив, что она говорит со странной для нее робостью.
– Мой язык склонен к гиперболичности и сам себя подстегивает. Вполне возможно, что мне придется взять свои слова назад.
– Вот вы говорили, что надо знать немецкий, то есть для занятий предметами, которым посвятил себя мистер Кейсобон. Я думала об этом, и мне кажется, широта знаний мистера Кейсобона позволяет ему работать над теми же материалами, какими пользуются немецкие ученые...
– Доротея растерянно заметила, что наводит справки о степени учености мистера Кейсобона у постороннего человека.
– Ну, не совсем над теми же, - ответил Уилл, стараясь быть сдержанным.
– Он ведь не знаток Востока и сам указывает, что сведения об этих источниках получает из вторых рук.
– Но ведь есть ценные старые книги о древних временах, написанные учеными, которые ничего не знали о нынешних открытиях, и этими книгами пользуются до сих пор. Отчего же книге мистера Кейсобона не быть столь же ценной?
– с жаром спросила Доротея. Она чувствовала неодолимую потребность продолжить вслух спор, который вела сама с собой.
– Это зависит от направления исследований, - ответил Уилл, заражаясь ее горячностью.
– Предмет, который избрал мистер Кейсобон, меняется
– Как вы можете говорить об этом так легко?
– спросила Доротея, глядя на него с грустным упреком.
– Если вы правы, то что может быть печальнее, когда столь упорный и самозабвенный труд оказывается напрасным? Не понимаю, почему вас совсем не трогает, - если вы действительно это думаете, - что человек такой добродетельный, талантливый и ученый, как мистер Кейсобон, не сумел преуспеть в том, чему отдал свои лучшие годы.
Доротея растерялась, заметив, до какого предположения она дошла, и вознегодовала на Уилла за то, что он ее на это подтолкнул.
– Вы же меня спрашивали о фактах, а не о чувствах, - ответил Уилл.
– Но если вы хотите карать меня за факты, я покоряюсь. Я не в том положении, чтобы высказывать свои чувства по отношению к мистеру Кейсобону. В лучшем случае это будут восхваления облагодетельствованного.
– Простите меня, - сказала Доротея, густо краснея.
– Я понимаю, что вы правы, и мне не следовало касаться этой темы. К тому же я ошибаюсь. Потерпеть неудачу после длительных стараний куда достойней, чем вообще ни к чему не стремиться.
– Я совершенно с вами согласен, - ответил Уилл, стараясь поправить дело.
– И решил не лишать себя больше возможности потерпеть неудачу. Пожалуй, щедрость мистера Кейсобона была для меня вредна, и я намерен отказаться от свободы, которую она мне давала. В ближайшее время я вернусь в Англию и начну сам пролагать себе дорогу, чтобы не зависеть ни от кого, кроме самого себя.
– Это прекрасно, я уважаю такое чувство, - сказала Доротея с прежней ласковостью.
– Но я убеждена, что мистер Кейсобон всегда думал только о том, чтобы помочь вам.
"У нее хватит упрямства и гордости служить ему и не любя, раз уж она вышла за него", - подумал Уилл, а вслух сказал, вставая:
– Я больше вас не увижу...
– Не уходите, не дождавшись мистера Кейсобона!
– сказала Доротея со всей искренностью.
– Я очень рада, что мы встретились в Риме. Мне хотелось узнать вас покороче.
– А я заставил вас рассердиться, - сказал Уилл.
– И вы будете дурно обо мне думать.
– Нет-нет. Сестра предупреждала меня, что я всегда сержусь на тех, кто не говорит того, что мне хотелось бы услышать. Но надеюсь, я все же не думаю о них дурно. В конце концов я обычно начинаю сердиться на себя за нетерпимость.