Чтение онлайн

– С сахаром?
– спросил хирург.

Писатель очнулся от дум.

– Что?

Врач молча поставил перед ним сахарницу.

– Ох, и работы было сегодня!
– заметил он.
– Скорей бы в отпуск.

– Куда вы поедете?

– Охотиться.

Писатель внимательно посмотрел на немногословного хирурга.

– Съездили бы куда-нибудь подальше - поохотиться на тигров и ягуаров. Пока они еще не перевелись.

– Я не прочь.

– Послушайте, а вы представляете себе, как выглядят эти места? Можете вообразить... ну, скажем, рассвет в джунглях? Щебет неведомых птиц, похожий на звуки ксилофона, пропитанного ромом и маслом...

Хирург покачал головой.

–

Ничего я не представляю. Черт побери, я все это должен увидеть, понимаете, увидеть.
– И он добавил, прищурясь: Когда на охоте стреляешь, то смотришь в оба.

Писатель вздохнул.

– Вам хорошо, друг мой. А я все время смотрю и всегда фантазирую. Вернее, фантазия вдруг начинает работать самостоятельно, в воображении разыгрываются какие-то сцены, действие идет само по себе... Ну, конечно, я вмешиваюсь: советую, поправляю и прочее. Понимаете?

– А потом все это излагаете на бумаге?
– бурчит хирург.

– Что вы! Обычно нет. Какой вздор! Вот сейчас, пока вы варили кофе, я выдумал две глупейшие истории о вашем курчавом коллеге из терапевтического отделения. А скажите, пожалуйста, - спросил вдруг писатель, - что он за человек?

Хирург поколебался.

– Ну, - выговорил он наконец, - чуточку фанЛарон... Очень самонадеян - как все молодые врачи. А в общем, - он пожал плечами, - не знаю, что может быть в нем интересного для вас.

Писатель не удержался.

– А правда, у него роман с этой маленькой медсестрой?

– Не знаю, - проворчал хирург.
– Вам-то какое дело?

– Никакого, - хмуро согласился писатель.
– Да и вообще какое мне дело до реальной действительности? Вы думаете, что мое ремесло - выдумывать, сочинять, забавляться?..
– Он наклонил массивные плечи.
– В том и беда, что для меня чрезвычайно важна действительность! Потому-то я ее и выдумываю; по тому я все время должен что-то сочинять, добираясь до сути вещей. Мне мало того, что я вижу, я хочу знать больше; для того и сочиняю всякие небылицы. Имеет ли это занятие какой-нибудь смысл? И при чем тут действительная жизнь? Я сейчас начал писать... М-да, начал писать, - повторил он рассеянно.
– Я понимаю, что это... только вымысел. Уж я-то знаю, что такое вымысел, как он делается. Скажем, одна доля действительности, три доли фантазии, две доли логических комбинаций, а остальное - хитроумный расчет: надо, чтобы была новизна и созвучность эпохе, надо,чтобы что-то решалось или доказывалось, а главное, надо, чтобы было интересно. Но вот что самое странное, - воскликнул писатель, - все эти трюки, вся эта ничтожная литературщина создают в человеке, который ими занимается, страстную навязчивую иллюзию, будто бы все это происходит на самом деле. Представьте себе фокусника, который извлекает из цилиндра кроликов и сам верит, что это не фокус и не трюк. Какое сумасбродство!

– Вам что-то не удалось, а?
– сухо спросил хирург.

– Не удалось. Однажды вечером я шел по улице и вдруг слышу сзади женский голос: "Так ты со мной не поступишь..." Только эти слова - ничего больше, может быть, это мне даже послышалось. "Ты так со мной не поступишь..."

– Ну, а дальше?
– помолчав, спросил врач.

– Что же дальше?
– нахмурился писатель.
– К этим словам я сочинил целую историю. Женщина была права. Понимаете, изнуренная, озлобленная, несчастная женщина. Вы и не представляете себе, в какой нужде живут эти люди!.. Но она была права; она - это воплощение семьи, домашнего очага, в общем, воплощение порядка. А он...
– писатель махнул рукой, - бесчестный, безалаберный человек, тупой и стихийный бунтарь, лентяй и грубиян...

– А чем это кончилось?

– Что?

– Чем это кончилось?
– терпеливо повторил хирург.

– Не знаю. Но она должна

быть права. Во имя всего на свете, во имя всех божеских и человеческих законов, она должна быть права. Понимаете, все зависело от того, что она права.
– Писатель крошил пальцами кусочек сахару.
– Но этот тип вбил себе в голову, что он прав тоже. И чем ужаснее и строптивее он становился, тем больше считал себя правым. Понимаете, оказывается, он тоже страдал. Но как только он начинал жить настоящей жизнью, он не давал командовать собой и жил по-своему, трудно и упрямо...
– Писатель пожал плечами. Знайте же, чю в конце концов я сам стал этим беспутным и огчаянным бродягой. Чем сильнее он страдал, тем больше я чувствовал себя в его шкуре... А вы говорите - вымысел!

Писатель отвернулся к окну, - есть вещи, о которых легче говорить, отвернувшись.

– Не получается у меня этот сюжет, надо от него избавиться. Мне хотелось бы... хотелось бы отвлечься как-нибудь... позабавиться чем-нибудь нереальным, что не имеет решительно ничего общего с действительностью и со мной самим. Отделаться бы наконец от этого гнетущего перевоплощения! Почему, скажите пожалуйста, я должен переживать чужие горести? Мне хотелось бы фантазировать о чем-нибудь далеком, бессмысленном... Словно пускать мыльные пузыри...

Зазвонил внутренний телефон.

– Что же мешает вам сделать это?
– спросил хирург, снимая трубку, но у него уже не было времени дожидаться ответа. Алло!
– сказал он.
– Да, у телефона... Что? Но... Так несите его в операционную... Конечно... Я сейчас приду... Привезли кого-то, - объяснил он, вешая трубку.
– С неба свалился: иначе говоря, упал и сгорел самолет. Еще бы, черт возьми, в такую бурю... Говорят, пилот весь обуглился, а тот, другой... бедняга...
– Врач помедлил.
– Придется мне вас покинуть. Погодите, я пришлю сюда одного пациента. Интересный случай. То есть с медицинской точки зрения весьма заурядный: я вскрывал ему абсцесс на шее. Но он ясновидец. Тяжелый невропат и прочее. Вы ему не очень-то верьте.

И, не слушая протестов гостя, хирург выскочил за дверь.

III

И это ясновидец? Унылая фигура в полосатой пижаме, голова набок, шея забинтована - ну, и жалок ты, бедняга! Пижама висит на нем, как на вешалке.

Ясновидец нетвердой походкой подходит к столу и дрожащими, негнущимися пальцами зажигает сигарету.

До чего же близко поставлены у него ввалившиеся глаза! До чего рассеянный и застывший взгляд!

"Нечего сказать, милого собеседника подсунул мне доктор! О чем только разговаривать с эдаким страшилишем? О, конечно, только на потусторонние темы! Кажется, с воскресшими из мертвых несколько нетактично заводить разговор о последних событиях".

– Ну и ветер!
– заметил ясновидец. Писатель вздохнул с облегчением: будь благословенна погода, эта неиссякаемая тема для разговоров, когда людям нечего сказать друг другу. "Ну и ветер", - говорит, а сам даже не взглянул, как безжалостно за окном буря гнет деревья. Еще бы - ясновидец! Зачем ему глядеть в окно: уставится на кончик своего длинного носа и уже знает, что на улице бушует буря. Ну и дела! Говорите что угодно, а это и есть то самое второе зрение...

Надо было видеть эту парочку: писатель, приподняв массивные плечи и выпятив подбородок, с бесцеремонным любопытством и даже с откровенной неприязнью разглядывает склоненную голову, узкую грудь и тонкий торчащий нос человека, сидящего напротив. Уж не укусит ли он сейчас ясновидца? Нет, не укусит. Во-первых, из чисто физической брезгливости, а во-вторых, потому, что это ясновидец и в нем есть что-то непонятное и отталкивающее. А ясновидец, по птичьему наклонив голову, глядит перед собой и ничего не замечает. Между обоими залегло напряженное, антагонистическое отчуждение.