Чтение онлайн

С родителями отношения у нее были странные. Как будто бы не они ее были воспитателями и покровителями, а она была призвана их лелеять. С матерью она давно уж обращалась как с младшей сестрою, очень чувствуя душевную неуравновешенность и болезненную мечтательность Анны Николаевны. Впрочем, за последнее время, потеряв надежду направить беспорядочную жизнь родителей в какое-нибудь русло, Танечка совсем уединилась. Были на то другие причины, весьма личные, и прежде всего ее отношения к молодому князю Нерадову, о характере которых Анна Николаевна решительно не догадывалась. Да и не до того ей было при чрезвычайной ее рассеянности и чрезмерном воображении. Правда, Анна Николаевна очень заметила молодого Нерадова, когда он стал появляться в их доме, и даже в каком-то непонятным волнении расспрашивала его об отце, с которым Полянова когда-то очень давно,

лет восемнадцать тому назад, поддерживала знакомство, но, узнав, что молодой князь с отцом не встречается, тотчас же прекратила с ним всякие разговоры и с тех пор не замечала его вовсе. Александр Петрович молодого князя весьма приметил. Однако с домом Поляновых у Игоря Нерадова ничего прочного не вышло. Но к Танечке ходил он одно время весьма часто. Беседы они вели продолжительный и многозначительные. По-видимому, были у них свидания и в театрах, и в концертах. Знакомые привыкли даже встречать их вместе. И вдруг всему сразу конец. Князь как-то внезапно перестал бывать у Танечки. Передавали, что князь закутил и предался порочному образу жизни. Такие «истории» случались с ним и ранее до знакомства с Танечкою. Марго, которую Александр Петрович видел вместе с князем в «Заячьей Губе», была одна их многих его собутыльниц.

Ко всему этому Танечка отнеслась вовсе не безразлично, но по чрезвычайной гордости, ей свойственной, не обнаружила, конечно, своего смятения. Размолвка ее с князем произошла по самому как будто бы ничтожному поводу. Дело в том, что у Танечки был один странный поклонник — некто Скарбин, весьма невзрачный студент, и притом хромой, застенчивый до смешного, в духовном отношении ничем не примечательный, но влюбленный в Танечку пламенно и бескорыстно. Молодой князь невзлюбил почему-то этого несчастного Скарбина. Нелюбовь Игоря Алексеевича к молодому человеку Танечка очень заметила, и, почему-то вознегодовав, решила заступиться за своего поклонника. И случай представился. Однажды князь застал у Танечки этого самого Скарбина, прилежно читающего ей вслух Глеба Успенского. Танечка шила, а студент баском бубнил что-то из «Нравов Растеряевой Улицы». Князь, войдя в комнату и поздоровавшись, заговорил тотчас же, с обычной самоуверенностью о чем-то к Глебу Успенскому отношения не имеющем. Скромненький Скарбин примолк и книжку отложил в сторону. Танечка, взглянув исподлобья на смущенного юношу, предложила князю послушать чтение и заставила Скарбина читать очередной очерк про какого-то злодея-генерала, терзавшего семью и даже по тиранским своим наклонностям срубившего в саду вербу назло жене и детям. Проморив этак часа полтора разгневанного князя, Танечка затеяла с «товарищем» Скарбиным разговор об Успенском. Студентик, любивший Успенского чрезвычайно, из вежливости, однако, прибавлял чуть ли не после каждой фразы «конечно, Глеб Иванович не поэт», как бы извиняясь перед князем, который в его глазах был arbiter elegantiarum. [4] Князь от этих извинений морщился и, наконец, оборвал юношу довольно грубовато:

— Во-первых, почему вы Успенского все Глебом Ивановичем называете? Фамильярность, признаюсь, непонятная. А, во-вторых, разве дело в том, что Успенский не поэт? Рабле, пожалуй, вовсе не поэт, а вот не устарел же он до сих пор. А ваш Успенский устарел и скучен невыразимо. А все потому, что провинциален и мелок и не видит дальше своего носа.

Студентик, покраснев, попробовал было возражать:

— Помилуйте-с! Как же устарел Глеб Иванович, когда сердце у него было отзывчивое на каждое страданье человеческое? Разве наше общество не угнетено по-прежнему? Мы еще вовсе и не изжили тех самых тревог, которые мучили Глеба Ивановича…

— Причем тут общество и тревога? — нетерпеливо пожал плечами князь. — Если бы Успенский в тысячу раз больше уделял внимания всем этим тревогам общественным, я бы ничего против этого не имел. Не в том дело. Он просто скучен и бездарен.

— Вздор! Какой вздор! — рассердилась вдруг Танечка. — Вы просто, князь, не читали Успенского. Вот и все.

— Кто-то остроумно сказал, что не надо есть целой сахарной головы, чтобы узнать вкус сахара. Довольно и одного кусочка, — попробовал пошутить князь.

Но шутка не вышла. Танечка, такая сдержанная и степенная, в иные часы делалась непримиримой.

И на этот раз она объявила, что терпеть не может блазированных эстетов, которые пофыркивают на все подлинное и настоящее, если только это «настоящее» лишено остроты и пикантности. А вот она, стоит ей раскрыть Успенского, оторваться не может от его очерков, всегда и тонких, и страстных, и умных прежде всего…

Товарищ Скарбнн получил удовлетворение за своего обиженного Глеба Ивановича.

Князь сделал вид, что все это ему нипочем и начал мило болтать на другую тему. Но разговор не клеился. Хуже всего было то, что, когда Скарбин пытался проститься и уйти, Танечка его решительно не пустила, хотя, быть может, изнывала от желания остаться с князем наедине без этого добродетельного и несчастного студентика.

Так и не удалось на этот раз князю «пересидеть» хромоногого «соперника», как он мысленно его называл. Князь ушел, а Скарбин остался.

После этого случая и предался кутежам Игорь Алексеевич Нерадов.

Само собою разумеется, что весь этот эпизод не был решающим: давно уж что-то не ладилось у Танечки с князем. И что бы выяснить ихнюю историю, придется, пожалуй, рассказать все по порядку.

Познакомился Игорь Алексеевич с Танечкой вот при каких обстоятельствах.

Молодой князь писал стихи, и, как уверяли мэтры, совсем не худо. Сам он менее всего желал быть литератором, но роль лирика и денди отчасти ему нравилась. В качестве талантливого поэта бывал он в кое-каких литературных домах, между прочим, в салоне господ Вельянских, где бывали и Поляновы. Там он познакомился с Танечкой, и она в первый же вечер поразила его «необщим» выражением лица, а, главное, своею строгостью, сквозь которую светился характер совсем небесстрастный. Этаких девушек князь Игорь еще не встречал.

А надо сказать, что отцовская натура в молодом князе хотя и проявилась в иной метаморфозе, но какая-то главная черта осталась в нем вовсе неизмененной. Определить эту черту было не так уж легко, но во всяком случае ее надо было искать на границе самой целомудренной влюбленности и какого-то весьма темного порока. Такая граница, оказывается, существует не только в воображении поэтов. У отца Нерадова преобладало, впрочем, явное тяготение в сторону сомнительных опытов, никаким светом не просветленных, а у сына была, пожалуй, некоторая душевная чистота, но не всегда ее можно было разглядеть в сетях видимых и очевидных противоречий.

Все это, конечно, не очень ясно по самой своей сути и, если можно что-нибудь в этом понять, то лишь рассматривая человека среди жизненных событий.

Итак, у господ Вельянских был вечер. Вельянские были люди беспорядочные и в этом отношении весьма походили на Поляновых. Только Поляновы всегда задыхались в крайней нужде, а у Вельянских средства были немалые, хотя, впрочем, за последние годы дела их несколько запутались. Но унывать все-таки не приходилось: предстояло получить наследство, кажется, полумиллионное. А пока Вельянские жили на широкую ногу и пили шампанское кстати и некстати. Художники и поэты ходили к ним в гости охотно. У них было нескучно и свободно. Правда, была у них маленькая слабость. Так, сам Вельянский чрезвычайно любил мелодекламацию и даже злоупотреблял этим своим увлечением, впрочем, весьма невинным.

А госпожа Вельянская, слишком была болтлива и слишком любила, что бы все были осведомлены об ее дружбе со знаменитостями самых разнообразных качеств и рангов. Особенно ревниво она следила за тем, чтобы всегда первой знать, кто что сочинил, напечатал или у кого теперь с кем роман. Торопилась она при этом ужасно. Разумеется, и с такою сравнительно безобидною слабостью легко примириться.

В тот вечер, когда князь познакомился с Танечкой, у Вельянских было очень шумно и многолюдно. Александр Петрович Полянов шумел больше всех, устраивал экспромтом «живые картины», рисовал карикатуры, говорил какие-то речи, не замечая иронических улыбок, которыми обменивались петербургские насмешники, обеспокоенные несколько его развязностью. Но Полянов был в хорошем настроении и улыбок не видел. Анна Николаевна рассказывала Полине Владимировне, как она устала «от светской жизни», как князь Ворошилов умоляет Александра Петровича написать портрет его жены за десять тысяч, но Александру Петровичу некогда, как явился к ним на днях миллиардер Фальцфейн на трех автомобилях, упрашивал ехать на Острова, и стоял в передней на коленях с розами в руках и умолял Анну Николаевну и все в таком роде.