Мертвец
Шрифт:
– Вкус никуда не делся, просто теперь он не имеет смысла.
Я качнул жидкость в фарфоровой чашке, гадая, сможет ли встроенный микрофон уловить всплеск.
Динамик хохотнул. Смех вышел совсем как настоящий, с очень натуральной гортанной хрипотцой. Однако если он думал таким образом меня успокоить, то ошибся. Ведь этот голос был выбран специально. Лично я предпочитал те, что дико ревели в диапазоне нескольких октав, словно трубы архангелов. Громкость ведь всегда можно уменьшить.
– Понимаете, Ян, я способен чувствовать вкус не хуже,
Тополя за пересохшим ручьем поскрипывали на ветру. Вообще, по-моему, тополь - это скорее гигантский сорняк, а не дерево. Упавшие ветки вечно изгаживают то, что я называю «моим газоном», хотя на самом деле является местом, куда местные недоросли приходят по ночам, чтобы снова и снова удостовериться: пивные банки не горят. Взамен двух покрышек, которые триумфальными арками проторчали в песке весь прошлый год, последний ливень принес мне тележку из какого-то супермаркета. Теперь она лежала там колесами вверх, наполовину засыпанная песком. Должно быть, кто-то сбросил ее с моста выше по течению.
– Так что это еще вопрос, - продолжал он, - получил бы я истинное удовольствие от глотка «Мэйкерс Марк», если бы ни разу не видел его рекламы.
Я осушил свою чашку и наполнил заново. Однажды, несколько месяцев назад, я швырнул ее в один джип с присобаченными к крыше колонками - видимо, на тот случай, если какой-нибудь горный козел еще не слыхал о том, как любовь-морковь волнует кровь. А на следующее утро я снова нашел ее: как ни в чем не бывало моя чашка стояла прямо на разделительной полосе - целехонькая, только ручка отбита. С тех пор это моя любимая чашка.
– Возвращаемся к старому парадоксу на новый лад, - сказал он.
– Кому они нужны, эти деревья? [1] В том-то все и дело, что человеческий разум - результат общения с себе подобными. И существует он, в первую очередь, благодаря социуму. Никуда от этого не денешься.
– Вы, наверное, хотели спросить, есть ли у меня какие-то успехи.
– Да, признаться, эта мысль приходила мне в голову.
– Так вот… Никаких.
– Что, совсем?
– Вы исчезли совершенно бесследно. Я понятия не имею, где вы находитесь.
Он фыркнул, явно польщенный, несмотря на неудачу.
– Выходит, я оказался умнее, чем вы думали?
– Нет.
– Как это?
– Дело не в том, умный вы или нет. Не из-за этого я не могу вас найти.
– Ян, нехорошо так обижать клиентов.
– Послушайте, - сказал я, - если бы у вас сейчас было тело, вы смогли бы удариться в бега и в течение месяца водить за нос хитроумнейшую систему слежки? Только честно? Знаете что? Если вы сейчас не скажете мне всю правду, я никогда не смогу вас найти.
– Мое тело. Вы не сможете найти мое тело.
– Это вы - и вы это знаете. Не какой-то там зомби, а вы сами. Вы
– Это все равно что сказать: «Это вы, только другой вы».
– Ну да, - согласился я.
– К сожалению, наша грамматика отстала от жизни и пока не делает различий между «вторым лицом кремниевым» и «вторым лицом углеводородным». Уж извините.
– Ян, - вздохнул он, - я нанял вас, чтобы найти меня. Мою непе-реселенную версию, или остаток меня, или того меня, который не умер так, как следовало. А вы нисколько не продвинулись в этом деле. И это не радует.
У переселенных вечно какие-то комплексы. Они ни за что не признаются в чем-то подобном, но это так. Тело, по крайней мере, несет на себе неоспоримую печать подлинности. Лишившись же столь ощутимого «водяного знака», все переселенцы в той или иной мере страдают синдромом самозванца, хотя и никогда с этим не согласятся. Насколько же хуже обстоят дела, когда есть еще и тело, которое разгуливает по белу свету вместе с версией твоей оригинальной личности!
Однако на этот раз проблема оказалась еще сложнее. Мой клиент полагал, что процесс перехода прервался раньше, чем были закодированы и переданы последние мельчайшие частицы биоэлектрического потенциала. И он ощущал себя как бы не в фокусе, словно скачался не до конца. А потому нуждался в доступе к своему прежнему мозгу.
Разумеется, в результате такого доступа мозг был бы полностью разрушен. Такова уж технология, ничего не поделаешь.
– Если мы хотим чего-то добиться, - заявил я, - вы должны ответить на мой вопрос.
Длинная пауза.
– Нет, Ян. Я не смог бы от вас скрыться.
– Значит, вам кто-то помог.
– Похоже, что так.
– Но вы-то что мне сказали? Что погибли в автокатастрофе на каком-то безлюдном шоссе!
– На дороге, ведущей к трассе I-80, к западу от Гранд-Айленда. Машину занесло на мокром асфальте.
– Я слыхал о людях, которые делают такие штуки специально. Переселяются сами, но еще и тело оставляют. Что-то вроде извращенного размножения, только воспроизводится не тело, а разум.
– Ян, я ведь уже сказал вам. Думаете, я просто издеваюсь? Ваши услуги дороговато стоят для подобных шуток. Никакого злого умысла, поверьте. Я был уверен, что погиб во время аварии, а затем был успешно и полностью переселен - и вдруг обнаруживается, что мое тело все еще где-то шатается. Мне это не нравится.
Тело, вот этот самый мертвец, засветилось на скрытой камере в городке Дэйвенпорт, что в Айове: он брился в туалете на местной автозаправке. Качество изображения оказалось отвратительным, но все равно было видно, как ужасно он выглядел: всюду бинты, шины, осмотический мини-насос под мышкой… И тем не менее он останется жив. Взятые с одноразовой бритвы образцы ДНК однозначно принадлежали моему клиенту. То есть его телу. И это был последний след, который мне удалось обнаружить. Там, где-то в горах над Миссисипи, мертвец исчез.