Чтение онлайн

Бей проворно поднялся и стряхнул пыль с колен.

— Добро, юнак! Почему не сказал сразу? Такое ли было бы дело? Смотри!.. Смотри!..

Он приложил руки горстью ко рту и крикнул:

— Эй, Юсейн, Мустафа, Али чауш... Слышите?

Вдали отозвались голоса:

— Эвет, беим — да, бей! Слышим!

— Коли слышите, так знайте: мы сдаемся. Пусть откроют амбары, пусть возьмут, что хотят!

На рассвете Мехмед Синап со своими людьми двинулся в горные теснины. Навьюченные кони бея медленно ступали под тяжелыми мешками с зерном. Они не были так привычны к горным дорогам,

как низенькие, тощие мулы. Люди насвистывали, кто-то громко затянул песню.

Синап смотрел на горевшие вдали чифлики, и сердце его наполнялось радостью. Ему попался на глаза Мустан байрактар.

— Послушай, Мустан, — сказал он, — ты тоже дрался?

— Нет, атаман, я держал знамя, как ты велел. Где же тут драться?

— Хорошо сделал. И мулы твои навьючены, и знамя развевается! Ну айда, езжай вперед!

С мешками, полными зерна, горцы возвращались в свои орлиные гнезда; на седьмой вечер нужно было снова собраться на вершине Соуджака.

Вся Чечь с трепетом ждала возвращения отряда.

С извилистой горной дороги Синап смотрел на длинный караван и говорил себе, что вой собак в голодной Чечи скоро превратится в веселый лай. Равнина скрылась из виду, впереди были зеленые луга, густо усеянные весенними цветами, — здесь, в горах, весна наступала поздно. Высокие сосновые леса тянулись по гребням гор. Четко вырисовываясь на синем небе, они точно застыли в торжественном покое.

Раздались веселые голоса:

— Эй, подождите! Караван разорвался.

— Ждем, ждем! Сядем закусить малость.

Поев, снова тронулись в путь.

Жилистые низенькие мулы шли кротко и послушно. Рослые откормленные кони упирались: горный мир казался им чужим, необычным.

Рассвело. В утреннем сумраке открылся весь караван с зерном. Везли и другую добычу: ружья, пистолеты.

Синап был доволен. Двинулись по деревням. Проходя, оставляли жителям вьюки с зерном — и христианам и туркам. Ведь они были не чужие друг другу: говорили на одном языке, только не в одного бога веровали.

Вот они, родные места! Самые очертания холмов, утесов, даже вид деревьев и шум реки были им знакомы, они запечатлелись в их душе с детских лет.

Засмеются детские глазки! Сойдет с лица матерей желтая тень заботы!

Как их встретили! Как свадьбу—с зурнами и бубнами, песнями и цветами!

— Аферим, Синап! Браво, Синап!

— Да здравствует атаман, что накормил нас и гостинца привез!

Как ветром разнесло весть о хлебе по всем дворам, лачугам, зимовьям, пастушьим хижинам, мельницам и кошарам. Голодный люд сбегался на дорогу встречать тех, кто нес ему спасение. Земля родит для всех: почему ж одним голодать, а другим обжираться? Зачем пшенице лежать запертой в амбарах? И самые полные амбары у тех, кто меньше всего трудится! Синап пришпоривал коня, и ему казалось, что он все еще видит дым, пожары на равнине, слышит вой перепуганных собак.

Ему уступали дорогу, провожая взглядами, полными глубокой признательности. Женщины и дети кричали, как помешанные, толкаясь, чтобы пробиться вперед.

Верхом на черном беевом жеребце ехал он в толпе, замкнутый, молчаливый, равнодушный к восторженным крикам, и из головы его не выходил образ,

досадный и назойливый, как муха. Кара Ибрагим, чепеларский мухтар — окружной староста, — косился на него из-за дочери Метексы... Как поступит Кара Ибрагим, узнав о его подвигах? Кара Ибрагим был султанский чиновник, правитель округа, и Синапу было отнюдь не безразлично, что он думает и что собирается делать.

События учат, и Синап скоро понял, что кашу, которую он заварил, не скоро расхлебаешь: хочешь не хочешь, а надо итти дальше. После дня богородицы он совершил второй набег и опять вернулся с большим запасом зерна и с другой добычей. Денег он не брал и не платил. Голодную Чечь охватила радость. Первые засмеялись дети: их отцы и братья действительно привезли им хлеб! Но... ведь у него потребуют отчета те, сильные — беи и паши, визири и мухтары. Ведь они ему скажут: как посмел ты, сучий сын, ломать государственные законы? Ты себя одного считаешь умником, знаешь, что нужно, а что не нужно? Разве в нашей земле нет людей, чтобы печься о богатых и бедных? На кол, на кол мятежника, на виселицу бунтовщика!

Имя Синапа поминалось всюду, и весть, что он накормил всю голодавшую Чечь, донеслась до самого моря, до Адрианополя и Царьграда. Все голые и голодные ахряне подняли головы, поняли, что настал их час. Гайдамаки, удальцы, жадные к славе и почестям, — все составляют отряды, готовятся к походу, готовятся нахлынуть на равнину. Собираются дружины, выбирают вожаков, добывают коней, льют пули, куют и точат ножи... И все устремляются к Синапу, его расспрашивают, у него ищут советов. Он стал главным атаманом всех отчаянных, все узнали, кто такой Мехмед Синап!

Он объезжал всю Чечь. Входил в приземистые лачужки. В тесных, продымленных хижинах лежали больные дети, закутанные в тряпки.

— Где их мать? Есть ли тут жив человек?

Сходились женщины. Он выговаривал им, корил за то, что они не умеют смотреть за детьми, за то, что заперли их в вонючих норах, без воздуха и солнца — разве так можно? И перед аллахом грех, и перед людьми стыдно.

Его любили, хотя и побаивались. Особенно любила молодежь. Он ей давал возможность показать свою силу, геройство; она готова была отдать за него все, даже жизнь.

Никто не говорил ему этого, но он читал в глазах. Ему повиновались, как старшему брату, как отцу, повиновались с первого слова.

На границе Чечи, там, где начинался округ чепеларского мухтара, он поставил сторожевые вышки, настроил редутов — на всякий случай. Иначе нельзя! Вот Пазвантоолу на все смотрел сквозь пальцы, оставил вилайет [16] открытым, — султанские войска напали на него и раздавили! Не он ли говорил, что оружие надо держать наготове? Уж если поднял руку на падишаха, так надо итти до конца!