Мехмед Синап
Шрифт:
— У меня на душе горе, Ибрагим-ага, и я о нем больше думаю, чем о беде султана! Я слышу про Синапа, что он появляется то там, то сям; а никто не знает, что бунтовщик здесь и что ночью он побывал в нашем селе.
— Что такое? — чуть не заорал Кара Ибрагим.
— Да, был, Ибрагим-ага, был, чтоб ему от хвори девять лет не шевелиться, — в мой дом забрался... чтобы украсть!
— Украсть? Что украсть?
— Дочь мою Гюлу! Ведь он был у меня батраком... видел ее, она ему понравилась. И этой ночью он украл ее. Вот мое горе, Ибрагим-ага; и ты согласишься,
Кара Ибрагим погладил свою реденькую бородку, уже начавшую седеть, и произнес очень мягким тоном, чтобы не выдать себя перед Дели Софтой:
— Бедное дитя! Пропадет у разбойника во младости лет.
Дели Софта тоже изумился:
— Гляди, что творится! Что ж ты предпримешь теперь, Метекса?..
— Еще когда я его выгонял, он грозился, что отнимет у меня либо голову, либо Гюлу. Теперь, стало быть, голова моя уцелела по воле аллаха...
Кара Ибрагим не произнес больше ни слова. Он сдвинул брови и засмотрелся в одну точку. Он не любил выдавать свои чувства, но по выражению его лица можно было видеть, что Синап нажил себе неукротимого и неумолимого врага.
— Как бы там ни было, Метекса, — сказал он в заключение, — нам надо быть на-чеку! Разбойники еще не нагрянули к нам, но как только появятся, мы будем действовать по указу султана. Теперь нам надо приготовить людей: сто—двести душ смелых парней, которые всегда могли бы кинуться в бой, если понадобится...
С виду он был спокоен, сосредоточен, но в глазах его сверкали искры, как от удара сталью о кремень; незримый вихрь спутал его мысли, клонившиеся к земле, как трава под напором ветра.
Уж забыв о разбойниках, он сказал Метексе:
— Ты все же, Метекса, не робей! Человек я слаб, расстроился и сказал негожее. А теперь прощайте и будьте здоровы!
Он низко поклонился и ушел в свой конак.
Метекса вернулся домой хмурый, сердитый. Сообщение о Синапе взбесило его. Он ненавидел его как ахрянина и как похитителя своей дочери. Получается, что Синап сам лезет в петлю, а с ним вместе может погибнуть и его, Метексы, дочь!
— И откуда принесло этого поганца! — процедил он сквозь зубы. — В самом деле нет правительства в нашем государстве, пропасть бы ему поскорее!
Он вспомнил Чоку, свою покойную жену, вспомнил, как все было уютно, нарядно при ее жизни, как всему находилось свое место и время. Позднее ее заменила Гюла. Вспомнив о дочери, об этой шаловливой и неопытной девчонке, Метекса проглотил горькую слюну и живо представил себе ее снующей по дому, как ткацкий челнок: думаешь, что она на галлерее, а она уже отзывается из кладовой; то она в горнице, то на кухне, то в хлеву; стирает, метет, шьет, чистит, как трудолюбивая пчелка, не знающая ни минуты отдыха.
И вдруг — пустота! Метекса не выносил тишины в доме, где все было не на месте, где все было разбросано, как бусины порвавшихся четок.
Дом его стоял на возвышенности, окруженный белыми вязами и чинарами, которые ветер клонил в одну сторону; деревья тянулись по склону холма, точно в строю, отчего высокое белое
Однажды Кара Ибрагим сказал ему:
— Ты, Метекса, выстроил себе большой дом, каких правоверный закон не разрешает ни одному гяуру, но тебе прощается за то, что ты верный слуга падишаха.
Поэтому Метекса боялся всего, что могло пошатнуть порядок и еще больше ухудшить положение райи.
Этот Синап, этот южный хайдук выставил и его напоказ, он тычет им в глаза беев! Начнут теперь пересуживать, как смеет он, паршивый гяур, иметь такой высокий дом с галлереями, словно правоверный или вельможа какой-нибудь!
Он взошел на самую верхнюю галлерею и стал озираться во все стороны. Насколько хватал глаз, перед ним громоздились горы и горы, одна за другою, темные леса, утесы и голубое прозрачное небо, высокое, непостижимое... Вон там — затерянная в глуши Чечь, из которой пришел разбойник, отнявший у него дитя. Хотя Метекса был овцевод и сызмалу исходил все пастбища вплоть до Самокова и монастыря святого Ивана, но в Чечь он не ходил, — уж очень дурной славой пользовался этот проклятый край, окруженный высокими горными вершинами, где его непременно обобрали бы, а то и убили...
Он спустился вниз и, обойдя двор, пошел вдоль реки. В тине и на песке видны были следы конских копыт. Выше, у сукновальни, следов было так много, словно тут гарцовала целая орда, словно этот бешеный волк приходил с целым отрядом телохранителей.
Кара Ибрагим не сказал ему ни одного недоброго слова. Он уважил его отчую скорбь. Но Кара Ибрагим скрытен, мстителен, он не простит Синапу, да и ему, Метексе; он намылит голову за то, что он не известил его о намерениях разбойника.
В сукновальне Метекса позвал Муржу, но его там не оказалось.
— Где Муржу? — спросил он мальчика, отводившего в канаву воду от остановленной сукновальни.
Мальчик вздрогнул, выпрямился и, покраснев, ответил:
— Муржу взял мешок и пошел в горы...
— И ничего не сказал?
— Он велел мне отвести воду. «Поклон, говорит, чорбаджию. Муржу уже сделал свое дело, больше ему ничего не нужно».
Метекса закусил губы. Этот Муржу, лучший мастер-сукновал, пришел из Чечи, от Синапа, чтобы быть поближе к его дочери, чтобы передавать ей вести от разбойника... Ну-ну!.. Мерзкий пес!
Метекса вспомнил, как часто Гюла бегала в сукновальню и возвращалась оттуда с расширенными, разгоревшимися глазами.
Глава четвертая
ТЯЖБА С ПАДИШАХОМ
1
В конце первого года после свадьбы у Синапа родился сын.
Сам он изменился. Возмужал еще больше, стал еще замкнутее. Дома, однако, он был весел, любил пошутить. Со своими людьми держался как равный, высокомерие было чуждо ему. Корил глупых, бранился строгим наставительным тоном, но за дело.