Чтение онлайн

–  Кузенька...

Правда, заметив девушек, Федя сообразил, козырнув, стукнул пятку о пятку:

–  Товарищ К., разрешите доложить?

–  Что у тебя? - не разжимая зубов, спросил товарищ К.

–  Получены сведения, - еле сдерживая восторг, рапортовал Федя, - из достоверных источников отряда имени Буденного. Товарищ Люба вывезла целую немецкую аптеку с микстурами и рецептами.

–  Точно?

–  Ей-богу... На трех машинах и еще фрицы пленные из этих, ну... из новой словацкой дивизии...

–

 Вот это да! Вот это женщина! - гордо взглянув на девиц, похвалил товарищ К.

"Интересно, - подумал он, - что же тут правда? Ох и научил же я Федула фантазировать..."

Девушек как заворожило сообщение о Любе. Федя поддавал жару.

–  Лично всю операцию разработала. Мы хотели ей подмогу послать. Ни боже мой, все сама... Завтра-послезавтра тут будет, познакомим вас.

Товарищ К. хотел остановить друга, напомнить, что они ночью уходят, но подошла Катерина Борисовна и потянула его за плечо.

–  А, добрый вечер, - сухо отозвался товарищ К.

–  Подь сюды на хвилинку... Дело есть.

–  Извините! - Козырнув девушкам, он с досадой отошел в сторону.

–  Пойдем к командиру, - глядя себе под ноги, мелко и быстро перебирая бахрому платка, сказала Катерина Борисовна.

Товарищ К. уставился в ее смутно белевшее, строгое лицо. На предельной скорости обежал мыслями все, за что его могут вызвать к командиру. Черт ее подери, эту старуху... Что она там наговорила?

По какому делу?

Катерина Борисовна подняла голову, глядя в сторону, на плясавших вдали молодых. Сказала напряженно и властно:

–  Рекомендацию дащь...

Над Землянами вызвездило. Ветер забросил за густосиний бор обрывки разорванных туч, и луна уже на исходе, словно не желая расстаться с тревожным весельем долго не умолкавшего села, цеплялась за верхушки зубчатой стены ближнего леса, колыхая на шершавом снегу тени медленно уходящей цепочки отряда.

Вслед за длинным Федей и товарищем К. шла молчаливая Катерина Борисовна...

Настало новое утро, поднялось ясное, чистое солнце, и весна снова перешла в наступление. На этот раз она не задержалась на высотах, плешивя лишь макушки холмов. Охватив теплом зажатое полукружьем леса село, со звоном обрывала ледяные сосцы волчицы-зимы, рушила наземь белые шапки крыш, дробно барабанила капелью, напоминая заждавшимся людям, что земля их не только вертится на оси, отделяя день от ночи, но и свершает свой извечный путь, никем и ничем не нарушенный. Ни враждой племен и народов, ни пожарами и убийствами. Она лишь вздрагивает от человеческой нетерпимости, тратящей во время войны столько дорогой взрывной силы, что ее хватило бы сделать жизнь человека безбедной и небывало счастливой...

А какова она, эта счастливая жизнь?

С тех пор, как путь к счастью одних стал невозможен без жертвы других, счастьем стал подвиг военный.

VII

Люба:

Николаю

казалось, что счастье уже где-то рядом. Это чувство возникло у него, как только мы проскочили контрольные немецкие посты.

Проехав деревню Медвежино, за сизым леском на порыжевшем бугре наша машина забуксовала в скользком месиве глины и мокрого снега. Пока мы ломали сосновые лапки, подкладывали под колеса хворост, подошли дозорные из отряда имени Буденного.

Партизаны шумно и весело поздравляли меня с благополучным прибытием. Жали руки Павловичу и Ботю, хлопали по плечу. Заговаривали с ними на ломаном русском языке, полагая, что так их скорей поймут. Николая тоже приняли за иностранца. Старший по возрасту дозорный, заросший густой бородой по щелки узких, часто мигающих глаз, спросил его:

–  Что, камрад, рад к нам вырваться?

–  Да я давно собирался... - смутившись, ответил Николай.

Я засмеялась:

–  Он же наш, русский.

–  Ах, русский, - заморгал бородач, - а я гляжу, курточка вроде ихняя... Значит, опять "переводная картинка"?

–  Нет... Он в комендатуре служил.

Широкое, расплывшееся в улыбке лицо бородача застыло, как бы внезапно схваченное морозом.

–  В комендатуре... Так-так. - Теперь он впился в Николая уже не моргая, холодно и с презрением. - Ну и долго ты фрицам груши околачивал?

Николай сжал зубы так, что выступили побелевшие скулы.

Мне стало жалко его, и я тут же вступилась:

–  Ты, медведь, об этом постарше кого пытай. Думаешь, только тот и партизан, кто из-за куста два раза стрельнет, а потом в берлоге лапу сосет?

Дозорные захохотали.

–  Ой, Любочка, в самую точку... Он же, как в бой сходит, две недели лапу сосет... Ревматизм пальцы выкручивает, побриться не может...

–  Отбрила, и не охнул...

–  Ну, чего регочете? - обиделся медведь. - Я ж не вас, чужого вот спрашиваю... Для знакомства.

–  Он не чужой, - объяснила я, кладя конец неприятному разговору, - он в Минске наши задания выполнял.

Больше Николая никто не задевал. Мы уложили больничное оборудование на узкие, без розвальней сани, а разгруженную и насколько можно "раскулаченную" машину сожгли. Зимой пользоваться автомобилем партизанам трудно и хлопотно. Николай попросил разрешить ему самому поджечь свой автомобиль. Он повеселел. Плеснув на огонь остатки бензина из канистры, по-мальчишески выкрикнул.

–  Гори-гори ясно, чтобы не погасла!..

Пока, шипя и потрескивая, пылал деревянный кузов и едким, зеленым огнем горела резина, чех-офицер вздыхал, жалея "задармо згинутое добро". А Николаю казалось, что на этом костре сгорает все, чем он был связан со словом "чужой", что это первая его партизанская операция. Подойдя ко мне, он так и сказал: