Чтение онлайн

Оказывается, она очень обрадовалась, узнав, о чем мы договорились.

Николай пришел к ней рано утром, стыдил и выговаривал:

–  Какая это любовь, когда один от другого скрывает самое главное? Словом, как в частушке поется: "Что же это за любовь - ты домой, и я домой. А по-моему - любовь - ты домой, и я с тобой!"

Шура пропела, подтанцовывая. Она была счастлива, что Николай теперь будет с нами работать.

–  А уж про тебя что говорил... Ну, прямо Долорес Ибаррури или Жанна д'Арк... Смотри не отбей у меня Никочку... Я, конечно, шучу,

но все же интересно, Любочка дорогая, он тебя только до больницы довез, и все? И больше ничего-ничего?

Девочка моя милая, как я тебе завидую... О чем ты еще способна думать...

Я словно постарела возле нее.

Помощь Николая облегчила работу диверсионной группы, с которой я была связана, и в то же время ускорила наш уход из Минска.

Мы переживали тревожные дни. Часто по ночам я выбегала на крыльцо, вглядывалась в темноту: где еще полыхнет подожженный склад или казарма? Нам все казалось мало... Лишь после налета на Минск советских бомбардировщиков, когда целый день возле аэродрома рвались снаряды и беспрерывно лопались ружейные патроны в горящем складе, мы поняли, что о нашей работе знают в самой Москве.

Николай и Шура ходили такие гордые, так осмелели, что я стала побаиваться, как бы они не наделали глупостей. Нужно было сдержать их, дать остыть, успокоиться. Тогда-то я и договорилась с нашими отправить ребят на время в отряд.

Николай рвался к партизанам с первых дней нашего знакомства. Работа подпольщика его не устраивала, ему хотелось драться в открытую. Ну, а Шурочка без Николая не могла остаться ни на день. Она ему верила, как только может верить молодая влюбленная женщина. Женщинам нередко приходится расплачиваться за свою наивную веру мужчине. Пожалуй, пришлось бы расплачиваться и Шуре, если бы... Если бы судьба ее не сложилась более трагически.

Но продолжим о Николае. Он остановил машину за руинами разбитого Дома специалистов, на углу Долгобродской, куда должен был, как сказала ему Шура, подойти связной. Кто подойдет - он не знал, как и не знал, нужно или не нужно заезжать в русскую больницу.

Надеясь, что все же появится Шура или кто-то другой придет с инструкциями и скажет, куда ехать, Николай решил подождать. А чтобы не вызывать подозрений у прохожих, выпустил воздух из переднего колеса и не торопясь прилаживал насос.

Тут подошла я.

Николай увидел меня по ту сторону машины, но не успел обрадоваться. Позади меня остановился офицер и солдат с винтовкой.

–  Здравствуй, Коль, - сказала я, - а где же Шурочка?

–  Ка... какая... Шу... Шурочка? - заикаясь, спросил Николай, стараясь глазами дать мне понять, что за мной немцы.

Он думал, что меня взяли или что не вижу, кто позади меня, и потянулся за заводной ручкой.

Еще секунда, и он бросился бы на офицера. Я вовремя схватила его за руку и засмеялась.

–  Знакомься, Коля... Это Миша Павлович, поручик словацкой дивизии. А это, - я кивнула на солдата и, нагнувшись к Николаю, шепнула: - Не узнаешь? Наша "переводная картинка".

Только теперь Николай разобрал,

что и офицер, и солдат одеты не в немецкую форму, а форму словацкой части, недавно прибывшей в Минск. Он облегченно вздохнул.

Офицер, козырнув, протянул Николаю руку.

А "переводная картинка" сказал чисто по-белорусски:

–  Дзень добры, таварышок...

–  Так где же Шурочка? - встревоженно спросила я.

–  Шурочка?

Николай растерянно посмотрел вдоль улицы, словно Шурочка должна вот-вот показаться. На улице не было никого. Никого, кроме опирающегося на суковатую палку знакомого мне хромого старика. Он проходил по противоположной стороне и, поравнявшись с машиной, поднял шапку.

"Переводная картинка" кивнул ему головой: дескать, все в полном порядке.

Но я считала иначе - я очень беспокоилась. Шурочки нет, а ждать нам нельзя. Показать дорогу могла только Шурочка или я.

Как быть? Я ушла из больницы, ни с кем не договорившись о подмене на дежурстве. Мои частые отлучки и так уже заинтересовали Салухову. Была у нас такая въедливая санитарка, мы все ее остерегались. Ужасно противная баба: вечно совала нос в чужие дела...

Шуры нет. Выходит, кроме меня, показать дорогу некому.

Пока Николай накачивал шину, я решила сбегать в больницу хотя бы предупредить Владиславу Юрьевну.

Прибегаю, а там полицаи с двумя немецкими докторами. Велят показать им баню для больных. Владислава Юрьевна обрадовалась. Наконец-то обратили внимание. Стала просить немецких коллег посмотреть палаты, помочь медикаментами. Немецких докторов интересовала только баня.

Мне пришлось ждать, пока Владислава Юрьевна освободится. Легко сказать - ждать... Каждую минуту я невольно придумывала какое-нибудь несчастье. То "кальсонный фюрер" увидел на улице свою машину и Коля не смог отговориться. То патруль наскочил и узнал, что товарищ Боть не солдат, а "переводная картинка", то есть переодетый подпольщик. За офицера я не боялась, его патруль не мог тронуть.

Чтобы никто не заметил моего волнения, я стала тряпкой протирать окно в кабинете Владиславы Юрьевны. Из окна видна баня и дворик возле нее. Во дворе вся компания. Немецкие доктора, окончив осмотр, запрыгали через лужи, добираясь к своей машине. Один из полицаев вернулся, о чем-то спросил Владиславу Юрьевну. Та отрицательно покачала головой. Полицай еще раз спросил и случайно повернулся ко мне лицом. Мне показалось оно очень знакомым. Я даже вздрогнула. Но, боясь, что полицай заметит меня, соскочила с подоконника.

Вошла Владислава Юрьевна. Бледная, со странным выражением глаз, словно глядит на тебя, а видит что-то другое. Она молча опустилась на табурет. Почему-то я сначала заговорила о полицае:

–  Что он хотел?

–  А? Полицай? Нет, ничего... Спрашивал про одну... Я показала ему, где могила... Мертвые их не интересуют.

И замолчала, отведя глаза в сторону. Меня же интересовал живой. Неужели Павел? Могло, конечно, быть и случайное совпадение.

Разбираться не было времени.