Любимая, прости...
Шрифт:
Его холодная отповедь заставила Дженетт смертельно побледнеть.
– Откуда мне было знать о твоем отношении к нуждам Карен.
Вызывающе подняв голову, Висенте окинул ее пренебрежительным взглядом.
– Конечно, откуда бы? С тех пор как ты от меня ушла, это первая наша встреча с глазу на глаз. Хочешь получить чек прямо сейчас?
Покраснев, как будто получила от него пощечину, Дженетт ощутила, как на нее накатывают тоска и отчаяние. Неужели единственным желанием Висенте было как можно скорее избавиться от нее как от назойливой посетительницы?
–
– Однако корыстный мотив кажется мне гораздо более естественным и разумным, чем какой-либо другой, – возразил он с презрительным превосходством в голосе. – По счастью, тебя нельзя обвинить в попытках причинить мне неприятности…
– Причинить тебе неприятности?
– Все еще оставаясь моей женой, ты выглядишь столь непрезентабельно, что мои недруги могли бы заподозрить меня в скупости.
– У меня нет никакого корыстного мотива! – запротестовала Дженетт, огорченная оказанным ей приемом. – Неужели тебе так трудно понять, что опубликованное сегодня признание Николь Сежурн расстроило меня до глубины души?
Висенте удивленно поднял бровь.
– Да, этого я понять не могу. Кто из нас получал извращенное удовольствие от того, что обвинял другого?
– Как ты можешь так говорить! – невольно воскликнула Дженетт.
– Мы с тобой практически разведены…
– Мы вовсе не… И вообще, перестань говорить об этом!
– Но нашему браку действительно настал конец, дорогая. От него не осталось ничего, кроме свидетельства о рождении нашей дочери, – возразил Висенте с горькой, убийственной насмешкой. – Проснись, перестань разыгрывать из себя Спящую красавицу, разбуженную Прекрасным принцем. Прошло целых два года. Я уже плохо помню нашу совместную жизнь, такое впечатление, будто этого не было вовсе.
Каждое его слово ранило Дженетт словно острый, отравленный кинжал, причиняя нестерпимую боль. Ей захотелось закричать, выразить решительное несогласие, однако не менее сильно было желание спрятаться, забиться в какой-нибудь темный угол и умереть. Для нее каждое воспоминание о периоде их совместной жизни было свежо, будто это происходило только вчера. Несмотря на то, что все закончилось крахом, нельзя было позволить себе предать прекрасное прошлое.
Висенте, напротив, высказал ей вещи, обидные для любой женщины. Не стал скрывать ужасную правду о том, что для него их отношения были лишь очередным звеном в цепи прочих и что их постигла та же участь. Неужели прошло уже два года? Как же она этого не заметила?
Дженетт побледнела так, что, казалось, будто вот-вот упадет в обморок. Стоило ли выражаться столь жестко и откровенно? Наверное нет. Но Висенте просто хотел сказать правду, подчеркнуть, что считает ее поведение неумным и иррациональным.
Как бы то ни было, он пригласил Дженетт присесть, а когда она отказалась, предложил выпить.
– Я не пью, – пробормотала она, взглянув на часы в попытке обрести контроль над своими эмоциями.
– Да, я знаю. Но, быть может, сейчас именно тот случай, когда немного
– Ела? Я?.. А, позавтракала утром.
Висенте промолчал. Увлекшись какой-либо идеей, Дженетт имела обыкновение совершенно забывать о необходимости принимать пищу. И прислуга в его отсутствие сервировала еду на подносах в периоды ее интенсивных научных исследований и подсовывала деликатесы, желая возбудить аппетит. Во всем, что не касалось членистоногих, она отличалась редкой непрактичностью…
Дженетт вновь подняла на него взгляд.
– Ты не хочешь принимать от меня никаких извинений, потому что не желаешь простить, – прошептала она. – Я это прекрасно понимаю, поскольку не могу простить себя сама.
Пораженный экспрессией, прозвучавшей в последней фразе, Висенте вложил в непослушные пальцы Дженетт бокал с бренди.
– Я вызову для тебя машину. Ты ведь приехала сюда на поезде?
– Да, только не надо машины. – Поднеся хрустальный бокал к губам, она глотнула обжигающей жидкости, словно огнем растекшейся по всему телу.
Висенте с изумлением наблюдал за тем, как, выпив бренди одним глотком, будто простую воду, Дженетт направилась к двери, настолько углубленная в свои мысли, что, не заметив стоящего на пути кресла, наткнулась на него, чуть было при этом не упав.
– Я настаиваю, чтобы на вокзал тебя отвезла машина, – заявил он.
– Можешь настаивать сколько угодно. Ко мне это не имеет никакого отношения, – гордо выпрямившись, ответила Дженетт, поняв, что с их браком покончено, покончено окончательно и бесповоротно; надежд на его возрождение не осталось ровным счетом никаких.
– Дженни, будь же благоразумна!
Употребление уменьшительного имени было подлым приемом с его стороны. Она прекрасно помнила моменты, в которые Висенте прибегал к этому обращению…
– Дженни, не ворчи, – отмахивался он, когда она пыталась убедить его уделять ей целиком хотя бы один вечер в неделю. Вечер, который принадлежал бы лишь им, а не был бы отдан светским мероприятиям или работе допоздна, когда приходилось засыпать, не дождавшись его появления. – Подобными делами можно пренебрегать только ради детей, которых, по счастью, у нас пока нет.
– Дженни, запах твоей кожи сводит меня с ума, – признавался он, будя ее поцелуями. И она чувствовала себя в объятиях волшебных рук Висенте так, будто очутилась в раю.
– Дженни, у тебя появился я, и отныне твоя жизнь станет прекрасной, – обещал он с завораживающей уверенностью в первую брачную жизнь, и она слепо верила, что все так и будет…
Стараясь сохранять спокойное выражение лица, Дженетт направилась к спасительному убежищу лифта, болезненно ощущая на себе взгляды любопытных глаз. Лифт остановился, пробудив ее от мыслей о прошлом и вернув к суетной действительности.
Оказавшись на улице и поймав свое отражение в зеркальной витрине магазина, молодая женщина невесело усмехнулась.