Лугару
Шрифт:
— Нет! — Он снова закричал. — Нет! Это какая-то страшная, чудовищная ошибка! Я вам клянусь… Я клянусь вам, что к румынской разведке не имею никакого отношения!
— Мамой клянешься? — расхохотался улыбчивый и тут же повернулся к своему напарнику: — А дурик-то того… совсем шизанутый…
— Играется с нами, — отрезал тот, — считает, что мы в детском саду в песочнице сидим.
— Ой, не могу! — расхохотался «весельчак».
— Хватит валять дурака. Говори четко и быстро: кому продал документы, их цели, задачи… Какие теракты и диверсии готовятся
— Послушайте… — от ужаса он едва мог говорить, — я ученый… Закончил Московский университет. Мои родители… Все это чудовищная ошибка. Вы перепутали меня с кем-то другим. Я не…
— Ты не шпион? — перебил улыбчивый.
— Нет, конечно! Я даже никогда в жизни не был в Румынии. И не понимаю ничего про Бессарабию.
— Не понимаешь, какие проблемы связаны с Бессарабией? — Следователь улыбался ему как лучшему другу. Ему снова захотелось кричать.
— Нет…
— Так, все. Теряем время, а эта тварь, контра вшивая, над нами смеется. — Суровый поднялся во весь рост и закатал рукава гимнастерки, явив на свет огромные, жилистые руки. — Затесался в Советскую страну, враг народа… Кормился, учился за наш счет, гнида! Не помнит он. Весь советский народ предал!
Чекист шагнул вперед и быстро, с размаху, ударил его кулаком в лицо с такой силой, что он перевернулся в воздухе и рухнул на пол, ударившись головой… Рот сразу наполнился обжигающе горячей кровью. У нее был какой-то странный, металлический вкус, неожиданно показавшийся ему… приятным. И, сам не понимая, что делает, он вдруг принялся глотать свою собственную кровь, глотать со страшной жадностью — это была одна из тех жутких минут, когда у человека полностью отключается рассудок. Он почти не чувствовал боли. На его лице проступила какая-то идиотская улыбка…
Ударивший его следователь шагнул к столу и нажал какую-то кнопку.
— Ну, вы продолжайте тут, — улыбчивый быстро поднялся и двинулся к двери, — жду от вас полного признания.
— Не беспокойтесь, Игорь Леонидович, — с каким-то подобострастием отозвался его суровый напарник, — долго не продержится. Все сделаем в лучшем виде.
Это были не пророческие слова. На самом деле он продержится долго. Так долго, что потрясет этих следователей, чекистов с волчьим оскалом, не понимающих секрета его мужества. А секрет был прост: боль заменила для него время, и он сроднился с ней, все глубже и глубже погружаясь в слепящий, сверкающий подземный колодец.
Но тогда он этого еще не знал. Улыбчивый быстро выдвинулся из кабинета. В дверях он столкнулся с двоими, входящими внутрь. В руках у них были резиновые шланги. Раздев допрашиваемого догола, они положили его на взявшийся неизвестно откуда стол и принялись бить ими по его голому телу. Когда он терял сознание, его отливали холодной водой, а затем продолжали избиение. В одиночную камеру его втиснули в бессознательном состоянии. Он провел без сознания почти двое суток — в полном одиночестве, без возможности просто лечь на пол. Никто к нему не подходил.
На третьи сутки его вытащили из клетушки и впихнули в общую, забитую людьми камеру, где швырнули на пол. Его вы ходили сидящие там заключенные.
Когда он пришел в себя, его снова вызвали на допрос, и снова избиение длилось несколько часов. В процессе этого ада ему задавали три вопроса: что было написано в бумагах, как долго он работает на румынскую разведку и кто его завербовал? Он молчал, ничего не отвечая.
Еще было требование добровольно подписать признание в том, что он шпионит на румынскую разведку, а завербовал его шеф отдела, в котором он работал. Он ничего не подписал. Все — и следователи НКВД, и другие заключенные стали смотреть на него со страхом.
Позже, когда он узнал все пытки НКВД, всё о том, как проходили допросы и какие изуверства применялись к подозреваемым, он понял, почему к нему стали испытывать странный, какой-то благоговейный ужас.
Большинство арестованных сдавалось уже после одного-двух избиений. А в некоторых случаях не требовалось и этого. Среди арестованных было немало простых, малограмотных людей. Следователям ничего не стоило обмануть их и обманом добиться подписи на показаниях. Как правило, людям чаще всего обещали то, что если они подпишут бумагу, которая является простой формальностью, то их тут же отпустят домой, и все их злоключения закончатся.
Если же человек ни в какую не соглашался подписать признательные показания, к нему применяли весь комплекс «следственных» мер. Это были постоянные, чудовищные избиения, угрозы посадить или расстрелять близких, в том числе на глазах перестрелять его детей, долгое пребывание в ледяном сидячем карцере, игра в «доброго и злого следователя», инсценировки расстрела и прочее. Многие не выдерживали и подписывали любые признания, надеясь, что на суде они от них откажутся и расскажут партийным товарищам всю правду об избиениях и пытках.
Они даже не догадывались, что никакого суда нет, и метод этот работать не будет. И что погружение в каменный мешок камеры на самом деле является их концом.
Он услышал и узнал абсолютно все, впитывал эти страшные, но правдивые рассказы, своими глазами видя изувеченных, навсегда искалеченных людей.
Для самых непокорных арестованных был специальный корпус. Там заключенных приходили бить прямо в камеру, причем часто заставляли одних арестованных бить других.
Существовал и еще один жуткий метод.
Всю камеру заставляли оправиться на парашу, а потом заключенного покрывали одеялом над ней и заставляли дышать зловониями в продолжении нескольких часов.
Сидя в разных камерах, он неоднократно слышал крик следователя: «Руки по швам, приступай к делу!» А потом был слышен хлест, звуки ударов — 70, 100… Было невозможно представить, страшно поверить, что все это применяют к живому человеку. Как правило, мало кто из заключенных переживал подобные избиения. И после 100 ударов наступала смерть…