Ловчий

— Отпускай! Пусти, говорю! Перунова мать, Ивашка-а-а!

Тварь размером с добрую телегу ударила наотмашВ каменном эллинге Корабельной Слободы гулял сырой морозный сквозняк.ь. Хруст ребер перекрыл даже вой метели, и мужика смело в сугробы. Лютоволк медленно обернулся ко мне. С клыков капала черная радиоактивная слюна, глаза горели красным.

Кибер-око тихо пискнуло, выводя на сетчатку старославянскую вязь интерфейса: «Заряд Искры — 30%». Хватит на один удар.

— Ну что, блохастый, — я щелкнул тумблером на наборной рукояти.

Прямой тяжелый кладенец отозвался низким гулом, раскаляя плазменную кромку до синевы. — Иди сюда.

Волк прыгнул. Без рыка и предупреждения — твари Нави убивают молча.

Я ушел перекатом в ледяную грязь, пропуская над собой тонну смердящего мутировавшего мяса, и с разворота всадил клинок снизу вверх, точно под челюсть. Плазма с шипением прошила плоть и кости. Запахло паленой шерстью. Зверь рухнул, окатив мои сапоги с титановыми набойками горячей черной жижей, дернулся и затих.

Щелчок. Кладенец погас.

Я брезгливо вытер сталь о волчью шкуру и бросил взгляд на кусты, куда отлетел мужик. Ивашка лежал неестественно вывернувшись, грудная клетка промята внутрь. Готов.

Деревенские жались к гнилому частоколу. Впереди стоял староста — тощий старик в драном зипуне и лаптях на синтетической подошве. За его ухом искрил и дымился дешевый кустарный нейро-порт, перегоревший от близости монстра.

— Упас нас, заступник... — завел старик, ломая шапку-ушанку. — Мы уж думали, всё...

— Ивашку твоего не упас, — холодно перебил я. — Убирайте жмура, пока упыри на свежую кровь не сбежались.

Я прошел мимо него к обочине. К вкопанному языческому идолу, опутанному ржавыми проводами, была привязана девчонка. Лет восемнадцати, босая, на плечах один дырявый пуховый платок. Рядом валялась пустая деревянная миска — ритуальный ужин.

— Сирота? — коротко спросил я.

— Д-да, батюшка. Марья. Мы решили... ну, чтоб зверь остальных не трогал...

— Прагматично.

Один взмах ножа — веревки упали в грязь. Девчонка осела на мерзлую землю. Она не плакала и не благодарила. Просто смотрела на меня пустым, стеклянным взглядом человека, который уже умер внутри.

Я махнул рукой в сторону поворота. Там, ломая тишину басовитым рыком на холостых оборотах, ждала моя боевая телега. Черный матовый УАЗ, усиленные мосты, роторная пищаль на крыше. Грубая, тяжелая механика, которой было абсолютно плевать на сбои от магии Нави.

Деревенские ахнули и повалились в снег. УАЗ пугал их больше, чем мертвый волк.

Я распахнул тяжелую бронедверь.

— Лезь внутрь, — бросил я девчонке. — Там аптечка и сухпай.

Она вздрогнула. Перевела взгляд с разорванного волка на старосту, затем на меня. С трудом поднялась на негнущихся ногах и молча залезла в салон.

— А как же... плата, Светлый Ловчий? — пискнул староста мне в спину.

— Считай, что взял натурой. — Я запрыгнул

за руль и с лязгом захлопнул дверь. — И молитесь, чтобы через месяц я не увидел у этого столба кого-то еще. Иначе проверю, как ваша слобода горит от термитных гранат.

Салон пах порохом, старым маслом и немного хвоей. Двигатель взревел, выплевывая в чистый морозный воздух струю сизого солярочного дыма. УАЗ рванул с места, увозя на крыше привязанную тушу Лютоволка. Не пропадать же добру — техно-волхвы в городе дадут за его железы хорошую цену.

Взглянув в зеркало заднего вида, я нахмурился. Девчонка сидела, вжавшись в угол, и смотрела в никуда. Везти с собой тронувшуюся умом куклу в мои планы не входило.

— Грамоте обучена? — бросил я, с хрустом вбивая передачу.

Она вздрогнула. — Д-да.

— Оружие чистить? Стирать, готовить?

Она сглотнула, обхватив себя руками. — Матушка читать выучила, пока… пока жива была. А по хозяйству всё умею. Иначе у нас не выжить.

— Значит, расклад такой, — я не отрывал взгляда от Тракта, тяжело ворочая руль. — Я говорю — ты делаешь. Работа у меня грязная. От тебя требуется держать снаряжение в порядке и не лезть на рожон. Месяц работаешь за еду и крышу — отрабатываешь свое спасение. Дальше начну платить серебром и кредитами. Не золотые горы, но в твоей деревне тебе и такого не светило. Усекла?

В зеркале я увидел, как стеклянная пелена в её глазах треснула. В них появилась мысль.

— Да, батюшка.

— И слово это забудь, — поморщился я. — На людях зови «ваше благородие». Без чужих ушей — по имени. Святогор.

— Поняла… Святогор.

Я кивнул и вдавил педаль газа.

К вечеру на горизонте выросло марево Тульского Полиса — великого Города-Кузни. Неоновые купола церквей пробивали низкие тучи. Еще на подъезде к заставе рация на панели хрипнула, требуя назвать код допуска. Дежурный кибер-стрелец на вратах, поудобнее перехватив плазменный бердыш, мазнул визором по гербу Громовых на капоте и туше Навьей твари на крыше. Вопросов задавать не стал. Кованые створки, покрытые светящейся обережной вязью, поползли в стороны.

Мы остановились на постоялом дворе «Любо». Я снял горницу с двумя лавками, скинул тушу волка местному скупщику гильдии — пусть сам потрошит и оценивает, мне было лень возиться в крови — и заказал горячий ужин.

Марье я выдал ведро, щелок и жесткую ветошь. Машина сама себя не отмоет. А мне нужно было проверить сводки.

В полумраке гостиничного гаража Марья с силой провела тряпкой по бронекрылу, стирая засохшую корку черной волчьей крови. Руки дрожали. Не то от усталости, не то от пережитого ужаса, который только сейчас начал накрывать её по-настоящему.