Линка
Шрифт:
Забавно-то как. Кукла становится куклой…
Меня осенило. Мысль, всё это время бившаяся о стену непонимания, вдруг дала мне подсказку. Это меня видят игрушкой, меня видят неживой, куклой, вещью. А я, не сопротивляясь, подчиняюсь законам нового, чуждого для меня мира, принимаю как данность, боюсь пошевелиться.
Живая. Там, в мире людей, где по улицам носится смерть, где ненависть хлещет людей плетью жестокости, где война разрушает чужие мечты, мне удалось стать живой. По капельке, по крупинке, по пылинке я крала эту самую жизнь у мира, отнимала, зубами вгрызалась в возможность не то чтобы двигаться,
Я живая. Шевельнуть рукой. Поднять тяжелый пластик, скрипнуть шарниром, заставить подчиниться собственное тело. Боль снизошла, как озарение, как суровая кара за неподчинение естественным законам. Лицо девочки вновь исказилось — не удивлением, а неподдельным недовольством. Куклы не двигаются, не могут, не могут! — читалось в её глазах, но она не пыталась что либо сделать. Бросится, думала я, бросится и осыплет градом маленьких, но чувствительных ударов. По груди, бокам, спине, лицу. А мне будет больно, потому что я живая. Захотелось расхохотаться.
Маленькая мерзавка поникла лицом. Новая игрушка оказалась не игрушкой. Пластик, ещё совсем недавно сверкавший уродливыми швами отливки, сейчас вновь становился кожей. Поставленная на колени фигурка росла в размерах, вновь становясь девушкой, поднимаясь на неокрепшие, но послушные ноги.
Я вздохнула, провела ладонью по рту, словно стирая свою фальшивую, нелепую улыбку. Малышка старалась не смотреть на меня. Теперь я вновь была для неё взрослой.
— Кукла? — наконец, ещё раз попыталась она и её палец вновь устремился ко мне. Я перехватила её руку.
— Нет, не кукла. Жопу надеру так, что месяц сидеть не сможешь, поняла?
Бунтарка, кажется, не поверила своим ушам. Щеки вспыхнули красным, она оттолкнула меня в сторону и побежала вниз. Шаги долго гремели, унося хозяйку всё ниже и ниже — куда-то туда, в объятия идеальной зимы.
— Молодец, — хрипло проговорила Трюка. — Ты… молодец…
***
Девочка осмотрелась по сторонам. Опасливый взгляд коснулся застеленной кровати, письменного стола и, почему-то, большого платяного шкафа. Будто родители, в особенности мама, притаились за его дверцами и вот-вот должны были вырваться на свободу. И уж тогда-то ей точно не поздоровится.
Толстые пальцы сжимали меж собой пузырёк заграничного лака. Цветастая наклейка-обертка обещала яркий цвет, стойкость и тысячу других прелестей лака для ногтей. Заветная жидкость капелькой краски застыла на кончике кисточки и, недонесённая до ногтя, рухнула на ковёр, мигом испортив таинство ритуала, обратив его в ужас и отчаянье скорого наказания. Словно на будущее, отцовский толстый ремень свисал с крюка, обещая мало хорошего. Девчонке хотелось закричать, позвать на помощь — но звать было некого…
Осень за окном танцевала с ветром вереницей рыже-зеленых листьев. Где-то там, за стеклом прячется настоящая свобода. Где-то там, за стеклом, свободные от нудного иностранного языка и алгебры младшеклассники познавали все прелести детства. Хотелось вместе с ними, на улицу, к ветру,
Разложенный на столе дневник ярко полыхал красной пятеркой за подписью классного руководителя. Хорошая такая пятёрка, жирная, нажористая. Первая в этом году, а сколько их ещё будет? Почему-то вспоминалась вчерашняя бессонная ночь, таинство формул и бесконечность абзацев в учебнике истории. Их будет много — и пятёрок, и бессонных ночей, и формул с абзацами. А вот уже так, как младшеклассники на улице — уже никогда не будет…
Синяя плиссированная юбка чуть выше колен казалось если и не чем-то вульгарным, то уж точно вызывающим. Зеркало мечтало о былых днях. Много дней назад эта забавница, что сейчас поджимает губки и подкрашивает веки, танцевала перед ним, корча рожи и показывая язык. А сейчас стала скучной, как и все взрослеющие люди.
На улице ждут — ароматное лето, запах цветов, мороженое и, конечно же, чужое внимание. Долгожданное, приятное, пьянящее внимание, которого хочется с каждым днём всё больше и больше. Вьются вокруг мальчишки, купившиеся то ли на красоту недавнего гадкого утёнка, то ли на загадочную и мало кому понятную изюминку. В женщине должна быть изюминка, так, кажется, говорила родная тетка в далекой столице…
Девочка росла прямо на глазах. Двери квартир раскрывались, обнажая перед нами сценки чужой жизни. Трюка без зазрения совести в определенный момент решила, что обязана видеть происходящее внутри. Квартиры участливо разевали пасть, услужливопоказывали нам истории — одна интересней другой. Малышка кривлялась перед зеркалом, то и дело показывая язык. В какой-то миг она замирала — словно где-то в вселенском компьютере происходил сбой, а потом всё начиналось сначала. Трюка не обращала внимания, словно видела это каждый день, а меня всю распирало от навалившегося любопытства.
Мне хотелось сделать шаг за порог — и очутиться там, внутри, но моей спутнице, кажется, это бы не понравилось. Она молчаливо останавливала меня, продолжая думать о чём-то своём. Куда мы идём, что здесь происходит, как это всё поможет Лексе — голубая волшебница решила не говорить мне. Тишина, говорили её глаза, здесь самое главное — тишина. И я кивала головой, соглашаясь с ней, хотя не понимая, почему именно. Так надо, подсказывал рассудок, так положено.
Мы поднимались выше. Я заглядывала в квартиры, наблюдая очередной эпизод маленькой жизни — чужой для меня жизни. Лицо малышки казалось мне донельзя знакомым, а квартиры каждый раз норовили удивить меня новым интерьером. В воздухе пахло сыростью и какой-то домашней едой. Разливался не очень приятный запах пережаренных котлет.
— Если бы я не справилась, если бы..? — я замолкла на полуслове, пытаясь сберечь и без того сбитое дыхание. Трюка не обернулась, ответила.
— Осталась бы здесь навсегда. Стала бы пришлым воспоминанием, глухим, далеким и, собственно говоря, ненужным. Возможно, тебя бы потом удалили, как файл, за инородность, а, может быть и оставили бы.
Быть всего лишь воспоминанием мне не хотелось.
— Ты…
— Не смогла бы ей помешать, а вот навредить — и ей и тебе, запросто. Лучше бы не стало, поверь, стало бы только хуже.