Чтение онлайн

— Но почему же твоя наставница, эта синяя рогатая лошадь, почему она не рассказала тебе о том, что страх равен любви? Что он не отравляет, а заставляет чувствовать — иначе? Я — отрава? Яд, который приплыл на волнах и теперь зальёт вашего звезду по самую макушку? А он, верно, будет ходить под себя по ночам. Почему же тогда радость — не отрава? Радость, гнев, боль — почему бы не прогнать их метлой? Прочь из нашего идеального дома. Оставим только то, что нравится нам самим!

«Человеком нельзя управлять как куклой, маленькая» — кто это сказал? Когда это сказали? Кажется, будто бы с того момента прошла целая вечность. «Человек не кукла, а своевольная марионетка —

знай за какие ниточки дёргать и он сам побежит.»

Вы пытаетесь управлять звездой? Хотите заставить его только радоваться? Счастливый манекен, способный… на что он тогда будет способен? Мать, волнующаяся за сына — это разве не один цветов страха? Разве бояться, что девушка отвергнет, или бояться её потерять — плохо? Разве…

У него были тысячи всяких «разве», которые можно было слушать до бесконечности, а итог этого был один — он неплохой. По крайней мере, ему самому так казалось.

— Я не враг и не отравитель. Разве твой друг, этот зеленый старик — разве он не рождён из детского страха? Тогда почему вы не гоните его? Ведь он — часть меня, только под другим углом. Воплощение, избравшее себе тело зеленого чудища.

Тебя обманывали. Гнусно, подло и жестоко. Обманывали некрасиво и использовали. Почти как я тебя сейчас, только хуже.

Использовали. Какое некрасивое слово. Я поёжилась, вдруг ощутив себя предметом, вещью. Использовали и вот-вот макнут в мусорный бак за ненадобностью…

— Твоя Трюка так много знает, но ты никогда не задумывалась, кто она такая на самом деле?

Сомнения… сомнения буйным цветом сплетались во мне в причудливые узоры, вырисовывая пространные, но от того не менее страшные картины. Страх даже не старался, просто говорил, предлагая мне принять каждое его слово на веру. Хочешь — верь, хочешь — нет, дело твоё, куколка, дело твоё. Моё, молчаливо соглашалась я и слушала дальше. Почему я верила Трюке и Кроку с самого начала? Потому, что Писатель лично общался с ними и видел в них жизнь — точно так же, как и во мне. Его собственное маленькое безумие. Аномалии, бывают, вселяются в игрушки и выдают себя — за нас. Трюка тогда говорила с такой уверенностью. Лекса может говорить с аномалиями? И я вдруг поняла, что не знаю. Юма избегала его, Аюста тоже — значит ли это, что он мог видеть их вне? Что мир изнанки, оборотная сторона, лимб искры был доступен и ему тоже? От подобного захватывало дух, а Страх торопился уверить меня в этом. Звёзды очень чувствительны, звёзды чертовски проницательны и видят мир иначе, чем остальные. Думаешь, просто написать что-то необычное, не заглянув, не зайдя за грань здравого рассудка? Ты правда веришь, что ради этого всего лишь нужно немного пострадать — и дело пойдет на лад?

Я не знала. Книги — это как консервы, вспомнились мне слова Лексы. Сейчас же он был со мной рядом — ненастоящий, фальшивый, поддельный. Может быть, именно поэтому он и говорит иначе? Писатель берёт собственное страдание — и переводит его в буквенный код, понятный для других, и…

— Он видит меня — иначе, чем ты. Он видит меня в последних словах умирающего солдата, он слышит меня в отчаянном крике ребенка, что оказался один на улице поздним вечером, он чувствует меня в трясущихся поджилках бедолаги, у горла которого держат нож. Спектр эмоций, целый сонм всяких разных чувств, которые нельзя узреть невооруженным глазом.

Страх — это… я попыталась высказать своё мнение и запнулась. Я не знала, что говорить. Что я знаю об этом чувстве? Моё волнение за Лексу после того, как машина обратилась чудовищной аномалией — это плохо? Или же хорошо?

Или нормально?

Это жизненно, ответил за меня Черныш. Казалось, ещё мгновение и он закурит сигару, утомившись от бестолковой собеседницы. Ты ведь задумывалась над тем, что такое жизнь. Ты искала — в себе и других её признаки, пытаясь понять — если двигаюсь, значит живая? Если чувствую — значит живая? Если боюсь, значит…

Ничего это не значит, угрюмо буркнула я. Человек не кукла, а своевольная марионетка. Можно ли то же самое сказать и про меня? Страх дергаёт за ниточки, давит на клавиши моих слабостей. Там дунет, тут плюнет, сям дернёт, кое-где надавит и нажмёт — и блюдо по имени Линка готово!

Кажется, мой ответ ему не понравился, потому что Черныш умолк, а я рисовала себе картины того, как он кусает собственные губы, в надежде придумать что-нибудь более убедительное.

— Скажи, сколько лет Кроку?

Вопрос заставил меня удивлённо дёрнуться. Какая ему разница, сколько лет старику? Ты и сам прекрасно знаешь, зло огрызнулась я, чувствуя, как он копается в моей памяти. Будто бы я — большой ящик с бумагами, а он ищет нужную. Чувствовал ли Лекса себя когда-нибудь так же, когда я пыталась подобрать подходящее слово?

Сколько лет Кроку? Он помнил Лексу почти с того самого момента, когда сумел осознать себя сам. Два десятка лет? Может быть, чуточку больше.

— Два десятка лет, — отозвался Черныш с усмешкой. — Два десятка лет, а заправляет в вашей маленькой компании пришлая со стороны лошадь? Сбоку-припёка? Трюка, которая знает гораздо больше, чем старик, хотя живёт гораздо меньше — это ли не удивительно?

Я поперхнулась. Я никогда не задавалась таким вопросом и сейчас он прозвучал для меня как гром, среди ясного неба. Не слушай, не слушай его, не слушай — разум кричал на все лады. Слушай меня, слушай, плохого не посоветую, мурлыкал Страх. Мурлыкал прямо на ухо, обжигая горячим шепотом. Цвет сомнения проронил свои семена в моей душе и те начали активно прорастать — вопросами, которые я никогда не осмеливалась озвучить, о которых даже никогда не задумывалась. Трюка стала их главной героиней.

— Такая смелая, такая сильная, такая могущественная, повидавшая на своём веку не одну, наверно, аномалию. Ни один, верно, ужас или уныние познали на своих чутких спинах её гнев — и вдруг не выдерживает боя с аватарой какой-то там захудалой идейки? Не выдерживает, а у тебя получается. Не выдерживает, чтобы через мгновение после того, как ты занесешь клинок над нахальной девчонкой — остановить в самый последний момент. И смертельные раны, заставившие её рухнуть без сил, уже не так смертельны? Она мало того, что стоит, но и тащит тебя на себе? Тащит за собой. Ты, маленькая куколка, всегда была и будешь, да и останешься куклой. Наивной и глупой, которой покажи искорку — и она бросится за ней в пламя костра. Задаваться вопросами — это ведь глупо, правда?

Знает… темневед его побери, он знает обо мне всё — каждую потаенную мою мысль вытащил наружу, чтобы тут же сунуть под микроскоп своего цинизма. Как нечестно — он был беспомощнее котенка, когда я подобрала его. А теперь я в его больших лапах — маленькая и беззащитная. Я не знаю о нём ничего — ни что он задумал, ни того, что будет дальше делать со мной, ни того, для чего я вдруг понадобилась ему? А я нужна ему, нужна и не просто так. Мне вспомнился наш разговор с Аюстой. Боль — язык, на котором говорят аномалии. Боль — единственный аргумент, который им понятен. Боль и сила. Потому-то Черныш взял меня силой, но не для того чтобы убить, а чтобы поговорить.