Чтение онлайн

– Ну слушайте: “Ввиду того, что мистер Трихарн обратился за подтверждением исключительных прав на изготовление и продажу устройства, известного под названием “Сахариметр Трихарна”, – эти слова мгновенно вызвали у нес улыбку, – что и было подтверждено патентным свидетельством за номером 1049 от 29 января 1790 года, а также принимая во внимание заключение генерального стряпчего, согласно которому созданный мистером Трихарном прибор для установления содержания алкоголя значительно отличается от других подобных приборов, находившихся в употреблении до его изобретения, и существенно превосходит их по точности измерения…”, и так далее и так далее, это не важно, вот самое главное: “…

все выплаты, вознаграждения и процентные отчисления, вырученные за использование вышеупомянутого патента, настоящим передаются его наследникам и правопреемникам…” (это я, между прочим) “… в соответствии с условиями его завещания”. Нет, вы только послушайте: “К настоящему моменту, первая выплата вышеупомянутых процентных отчислений, впредь подлежащая выдаче ежегодно 1 июня, составляет четыре тысячи семьсот пятьдесят четыре фунта и восемь шиллингов”! Лили изумленно покачала головой. – Сахариметр! Ох, папа! – воскликнула она и тихонько засмеялась. – Он измеряет “удельный вес” (понятия не имею, что это такое). Чарли, твой дед изобрел… как там говорится? – Лили вернулась к письму. – Ну держитесь, ребята: “… эталонный алкоголь при крепости в 60 градусов содержит 49,24% весовых долей чистого спирта; количество градусов выше или ниже эталона, установленное сахариметром Трихарна, соответствует процентному содержанию весовых долей спирта в стандартном объеме”. Ну, одним словом, эта штука измеряет крепость виски!

Все еще улыбаясь. Лили сложила письмо и спрятала его в конверт вместе с завещанием отца. Потом она откинулась на подушку и уставилась в темный потолок. Постепенно улыбка сошла с ее лица, восторженное состояние покинуло ее. Что, в конце концов, изменилось? Ничего. Она покинет Даркстоун богатой, а не бедной, вот и все. Но суть в том, что она его покинет. Она даже не знала, куда отправится. Скорее всего в Лайм, по крайней мере на первых порах, ведь там у нее есть хоть один друг. В голову ей пришла раздражающая своей банальностью мысль о том, что долгожданные и столь необходимые ей деньги не могут купить то единственное, в чем она действительно нуждалась. Лили беспокойно перевернулась на бок.

– Все, что мне действительно нужно, это ты, – поправила она себя, тихонько поглаживая живот. – Ты, Чарли, ты у меня единственный. Это чистая правда. Все верно: ведь, кроме Чарли, у нее ничего не было и не могло быть.

– Да, мальчик мой, – прошептала Лили, чувствуя, “К проклятые, надоевшие, бесполезные слезы вновь закипают на глазах. – Мы будем друга друга любить, и все будет хорошо. Будем жить в большом доме, заведем друзей, и нам никогда не будет одиноко. – Устало закрыв глаза, она прислушалась к далекому и печальному рокоту прибоя. – Может быть, мы будем жить в доме у моря.

Лили наконец уснула.

Она открыла глаза, когда кто-то постучал в дверь, и увидела, что свеча начала оплывать. Было еще не очень поздно, должно быть, Лауди вернулась.

Но оказалось, что это не Лауди. Пришел Дэвон.

– Можно войти?

– Зачем?.

Его лицо было скрыто тенью, но звук его голоса, когда он сказал: “Прошу тебя”, заставил ее распахнуть дверь и отступить на шаг.

Он вошел в полутемную комнату. Раньше она никогда не впускала его внутрь.

– Как тут теперь хорошо! Кобб не узнал бы свой домик.

Лили проследила за его взглядом. Ей самой казалось, что в коттедже ничего не изменилось. Она украсила дом цветами и немного переставила мебель, больше ничего-. Чтобы нарушить молчание, она сказала:

– Я иногда встречаю в парке мистера

Кобба. Он ничего не говорит, даже как будто не узнает меня.

Представляю, что он обо мне думает. Мне не следовало занимать его дом.

– Но ты сама так захотела! А о Коббс не беспокойся, я же тебе говорил, ему все равно где жить. Он вполне доволен комнатой рядом со своим кабинетом.

Опять наступило молчание. Лили подошла к столу и сняла нагар со свечи. Обернувшись, она заметила, что Дэвон так и стоит на прежнем месте.

– Уже поздно, – сказала она, – что вам от меня нужно?

Вместо ответа он подошел ближе. Лили машинально шагнула назад, но он пододвинул себе единственный стул, стоявший у стола, и сел. Пламя свечи колебалось на его красивом лице, ей показалось, что его глаза полны страдания. Она открыла рот, чтобы велеть ему уйти.

– Мне было двадцать три, когда я встретил свою жену, – сказал Дэвон, облокотившись на стол и не сводя с нее глаз.

– Можете мне не рассказывать, это не имеет значения, – глухо произнесла она. – От этого ничего не изменится.

– Я навещал сестру в Сомсрсете, – продолжал он, словно не слыша ее слов. – Маура была гувернанткой ее старшей дочери. Она была наполовину француженкой, наполовину ирландкой родом из Дорсета. Длинные черные волосы, черные, как ночь, и черные глаза. В Дорсете ее отец арендовал ферму. Образование она получила в приходской школе. Местный священник, добрая душа, разглядел в ней недюжинный ум и помог выбраться из нужды. Она так ни разу и не оглянулась назад.

– Я вам уже сказала, я не хочу это слушать.

– Ей было восемнадцать, когда я ее встретил и… Нет, я даже представить себе не мог, что она уже искушена и многоопытна не по годам. Сначала она заинтересовала меня своей красотой, но потом я заметил в ней какое-то неистовое беспокойство, нетерпение сродни тому, что снедало меня самого. Она казалась хрупкой и такой бледной, Лили, как будто раскаленной до-беда. Она горела изнутри, ее сжигали желания, представлявшиеся мне близкими и понятными. Я думал, что мы с ней похожи.

Он разжал кулаки и положил руки на колени.

– И я женился на ней. Позже, оглядываясь назад, когда все было уже кончено, я поражался собственной наивности. Я купил ферму в Дорсете, полагая, что ей понравится жить вблизи от родного дома. А между тем, одним из качеств, изначально привлекавших меня в ней, была ее тяга к перемене мест! Как я мог быть так глуп? Как мог подумать, что ей понравится та самая жизнь, от которой она старалась убежать как можно дальше? Бывали у меня редкие минуты, свободные от самобичевания, когда я понимал, что отчасти тут есть и ее вина. Она с готовностью соглашалась на любые мои Предложения и делала вид, будто безумно польщена тем, с какой щедростью я ее “одариваю”, как она это называла. Ни разу даже не намекнула, что ей что-то не по душе. И так продолжалось до того самого вечера, когда она оставила мне записку на кухонном столе и сбежала с моим управляющим, прихватив все деньги, какие были в доме. “Я не могу так жить, я тебя покидаю”, – написала она мне и даже не позаботилась о подписи.

Лили прижала стиснутые в кулаки пальцы к подбородку. Опять он заставил ее расчувствоваться! Она ненавидела себя за слабость, но беспомощные слезы покатились по ее щекам, и тут уже ничего нельзя было поделать.

– Теперь я о ней совсем не вспоминаю. Вот нашел свои письма к ней… Нечего и говорить, их она с собой не взяла. Я перечитал эти письма, и только они помогли мне вспомнить, какие чувства она когда-то во мне вызывала. Мне хотелось понять, что это была за страсть, что за… безумие. Но я больше ничего не чувствую. Ничего.